Пчелы

Глава шестая

Соты

Библия была старая, черная, обуглившаяся. Будто ее Дед сжечь пытался, да не смог. Кочерга. Зола. Чумазая картошка в тонкой угольной корке. Под картошкой — Библия, огнем поцарапанная, но несгоревшая. Страшная книга смотрела злыми, безумными, распутинскими глазами. Не моргая. Аглая Бабушкину Библию боялась.

На Библии всегда лежал аккуратно сложенный в пять раз смоляной, просвечивающий отрез органзы, платок для похорон, прикрывал недобрый взгляд. Бабушка повязала его на голову в первый раз еще девочкой, когда хоронила отца. Отец пришел на последнюю побывку в сорок четвертом, обрюхатил мою прабабушку на память, уехал на фронт. Оказалось, что навсегда. На баяне играл, видный был мужик, с ямочками на щеках, ямочки Аглае от прадеда перешли, так Бабушка говорила. Потом смоляной платок похоронил младшего брата, Генку. Того самого, что крепышом родился от последней побывки отца, а умер спустя двадцать три года высоким, видным красавцем. Столбняк. Бежал к Зинке на свидание, упал, поцарапал колено, через три дня хоронили. Генка, Бабушка говорила, всю жизнь от смерти бегал. Сначала — когда мать в голод выносила. Потом — когда до года протянул на пустой мамкиной груди да на размокших черствых корках хлеба в марле. Орал дурниной, смерть, летающую над ним вороной, отгонял. В пять лет его цыгане украли, да Мишка, участковый, догнал, нашел, вернул. Генка даже испугаться не успел: «Веселый дядя мне вот такой леденец дал!» В шестнадцать так из-за Зинки морду ему тракторист расквасил, смотреть страшно было, будто не кожа лицо покрывала, а домашняя простокваша. Думали, уродом навсегда останется. Нет, отошел, еще краше стал, а Зинка его любила, ой как любила, называла Аистом. Всю жизнь с дьяволом Генка в жмурки играл. Или с Богом. Случайно в этот мир пришел, случайно на тюре вырос, случайно оказался слишком хорош по земле ходить. Смерть его сразу заприметила, глаз положила, да не тут-то было. Двадцать три года он от нее родимой уворачивался, ловко, легко, по-мальчишески. Всю, что была в войну, радость себе забрал и раздавал всем вокруг, просто так раздавал, щедро, не жалея, а ее, радости-то, только больше становилось. Да как от смерти убежишь?! Тут уж неважно, кто из них за тобой гонится, Бог или дьявол, все равно догонят. Бабушка верила, что Генку себе архангел Михаил взял на небо, на салазках мальчонку катать, не успел он нагрешить, не за что его в преисподнюю-то. На похоронах Зинка за гробом шла молча, как утопленница, а когда Генку в гробу уже в яму опускали, вдруг запела. «Еще сады не распускались…» Звонко, ясно, прощалась она с ним так. «В ответ на первое тепло…» После каждого куплета голос ее как в землю птицей падал. «Ая гляжу: знакомый аист…» Все замирали… «Над крышей выпрямил крыло». И снова взмывал, высоко, до сосен. Зинка потом замуж вышла, за хорошего мужика, доброго. Родила ему трех дочек, а последним — сына. «Спасибо, аист…» Назвала Геной. «Спасибо, птица…» Больше всех его любила. «Так и должно было случиться»

[39]

[Песня «Аист» в исполнении М. Кристалинской. Автор текста В. Семернин.]

. Двух старших братьев Бабушка похоронила в срок. Те умерли хорошо, в свое время, один — в семьдесят, второй — в шестьдесят два, мужики-то столько и не живут, считай повезло. Трех сестер не вовремя: двух рак извел, третью — муж. И те, что от рака умерли, легче ушли, по-человечески. Из восьмерых сейчас осталось двое, бабушка и тетя Фекла. Почему тетю Феклу называли тетей, хотя она была форменная бабка, Аглая не знала, приняла как данность, как многое в жизни.

От черной Библии и черного платка веяло нехорошим, жутким, потусторонним, гоголевским. Когда Бабушка каждый вечер забиралась на кровать, стараясь держать сгорбленную спину прямо, смотрела на закатывающееся за панельки солнце, три раза крестилась, вслух благодаря Бога за еще один прожитый день, страшно не было. Благодатно было, спокойно, хорошо. Аглая Бабушкины разговоры с Богом не понимала. Что это? Глупость? Недостаток образования? Языческие суеверия? Но на Бабушку за веру в Бога, как Дед, не злилась. Бабушка верила искренне, тихо, бескорыстно. Ничего от Бога не ждала. Ничего никогда не просила. Смерть всех, кого любила, принимала как должное. Все у нее было в жизни как должное.

Даже война. Бабушка Бога только благодарила всегда. За то, что уже и так произошло. И за то, что Аглаю в гимназический класс взяли. «При чем тут Бог? — думала Аглая. — Бог, что ли, тест писал?» И за то, что папа плотничал да полпальца себе отмахнул. Слава тебе, Господи, что сознание не потерял, до про мочу вспомнил, на даче-то даже перекиси не было. Обошлось. А что коротким палец остался безымянный на правой руке, так и что, не указательный же. Спасибо, Господи! И когда картошку колорадский жук всю поел, сказала, что Бог нам урок послал, напоминание: когда человек слишком сыто живет, слепнет, перестает видеть важное, а и хорошо, проживем, в сорок втором выжили на гнилых картофельных очистках, что они с мамочкой в поле выкапывали, когда немец уже близко подошел, так близко, что в воздухе жирно размазанная по весне смерть стояла. А сейчас? Сейчас грех жаловаться. Все хорошо.

Но даже если поверить Бабушке, что Бог всегда лучше знает, как надо знает и что не было бы Бога, и Бабушки бы не было, и мамы, и тети Зои, и Веронички, и ее, Аглаи (дура Казанкова!), от Библии все равно было жутко. Аглая боялась до книги дотрагиваться и даже просто на нее смотреть.

Бабушка на виду книгу не хранила. Прятала в серванте за непрозрачной дверцей на верхней полке, закрывала на ключ, два раза поворачивала. Ключ оставляла в личинке, Аглае и Вероничке лазить туда не запрещала, но они и сами не лазили. Сервант был большой, нарядный, там было на что и без Библии полюбоваться.

Сервант занимал почетное место в углу возле окна, величаво, свысока озирал комнату, благосклонно отражая стеклом и лаком восхищенные взгляды солнца. Рыже-красный, цвета жеребца д’Артаньяна. Натуральное дерево. Тонкие прочные конусообразные ножки. Твердый запах лаврового листа. Совершенство, в котором иногда заводилась платяная моль. Дорогой, многоуважаемый сервант!