Пчелы

, — прозрачная серединка. Макушка сияла, как леденцы монпансье из жестяной банки. Дед всегда им на Восьмое марта дарил: бабушке, маме, тете, Вероничке, ей. Всем одинаковые. Жестяная банка монпансье и тюльпаны. Аглая свою баночку монпансье ела долго, экономила, растягивала до мая. Возьмешь один леденец двумя пальцами, поднесешь к окну, жмуришься: зеленый светится грушевым светом, красный — земляничным, желтый — лимонным, фиолетовый — черносмородиновым. Последним Аглая съедала земляничные, их меньше всего попадалось, а потом набивала пустую банку песком, так что у нее была самая модная бита для классиков, каждое лето новая, весь двор завидовал.

— Красиво, правда? — Гудвин кивнул на звезду. — «Сколько света набилось в осколок звезды, на ночь глядя, как беженцев в лодку…»

[33]

[И. Бродский «Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве…».]

Гудвин был в джинсах и светло-бежевом свитере с исландским узором. Такие в универмаге не продавали. И на рынке не продавали. И даже тетя Зоя такие не вязала. А у тети Зои самая большая подборка всех новых выпусков Sandra и Burda Moden в городе, к ней вязальщицы как в библиотеку ходят. Гудвин заметил Аглаин взгляд, улыбнулся:

— Американский. Там в таких все на Рождество ходят. Christmas Sweater называется. — Когда Гудвин говорил по-английски, голос у него менялся, становился тягучий, как помадка вязкий. — Не слышала? Надо нам почитать с вами про них. Они обычно бывают жутко дурацкие, смешные, с оленями, с Сан-той, так и называются Christmas sweaters, но я искал именно такой. Как у Depeche Mode.

Аглая услышала незнакомое слово, попыталась перевести, не смогла. Нахмурилась.

— Холодно? — Гудвин отодвинулся, быстро снял свитер депешмот, остался в белой рубашке с острым воротничком. — Держи, надевай.

— Нет, что вы… — Аглая замотала головой. — Не нужно.

— Надевай, надевай! Еще простудишься. — Гудвин безапелляционно сунул ей в руки свитер.

Аглая надела, оказалась внутри гудвиновского запаха: смола, зелень, мандарины и кардамон.

— Ну вот, теперь я буду греть тебя, а ты меня. — Он пододвинулся, прижался к Аглае вплотную плечом к плечу. — Я закурю, ты не против? Нарушу правила. Свои же…

Аглая замотала головой. На фабрике курение было строго запрещено. Таблички No Smoking. City of Westminster висели в каждом классе. Гудвин привез из Лондона.

— Сначала всю школу учишься следовать правилам, потом придумываешь свои, а после… После нарушаешь и те, и эти. — Гудвин щелкнул зажигалкой. — Знаешь, когда я начал курить? Двадцать первого августа девяносто первого, на Красной площади. Моя первая в жизни выкуренная сигарета. — Гудвин затянулся, выпустил дым. — Мы тогда поняли, что всё… Свободны. Мы победили. Всё не зря. И такое ощущение было, не знаю, как тебе описать… Карнавальное, что ли. Бахтински карнавальное, архаическое, нутряное. Кооператоры притащили всякое, кока-колу, сигареты раздавали. Просто так. Ко мне подошел молодой парень вот в таком примерно свитере, как у тебя сейчас, кучерявый, мелким бесом, обнял, крепко пожал руку, вручил пачку Camel, похлопал по спине. Я до этого не курил вообще. А тогда начал. Прямо на Красной площади. Сигареты — мой символ свободы. Знак неповиновения системе. Хотел бросить, да так и не смог. — Гудвин оперся головой о стену, смахнул пепел прямо на пол, посмотрел в упор на Аглаю: — «Лететь в такси, разбрызгивая грязь, с бутылкой в сетке — вот она, свобода…»

[34]

[И. Бродский «С красавицей налаживая связь…».]

Ты путч помнишь?

Аглая виновато помотала головой. Когда в Москве происходил переворот, по телевизору крутили «Лебединое озеро», а на Красной площади стояли танки, Аглая уже двадцатый час ехала в поезде Москва — Алушта и ела самые сладкие в своей жизни помидоры. Путч она пропустила. Даже не заметила, что уехала на каникулы из одной страны, а вернулась в новую, вроде похожую, но на самом деле совсем другую, расколдованную.

Путч Аглая не помнила. Зато она хорошо помнила помидоры. Помидоры не помещались ни в Вероничкину ладонь, ни в Аглаину, ни даже в мамину. Это были помидоры из одной из сказок народов мира, которую мама забыла ей прочитать в сиреневой книжке. Вот так взяла и самую важную сказку про сладкие помидоры пропустила. Это были такие-не-бывают помидоры.

Аглае и Вероничке выходить на станциях строго-настрого запрещалось: «Потеряетесь еще, поезд ждать не станет». Аглая и Вероничка прижимались носами и лбами к одуревшему от духоты стеклу купе, высматривали. Сами не знали что, но смотрели не отрываясь. Тетку с круглым, как арбуз, животом в Воронеже заметили сразу. Она стояла ровно посреди платформы, уверенно, твердо, мощной скульптурой центрального фонтана на главной площади. Вокруг нее вращалась вся станционная жизнь, жадная, пятнадцатиминутная, вокзальная.

— Па-ми-дО-О-О-О-Оры! — орала женщина — фонтанная скульптура, крутя головой вправо-влево, вправо-влево, но ни на шаг не сдвигаясь с места. — Па-ми-дО-О-О-О-Оры! Па-ми-дО-О-О-О-Оры! — Ее мегафонный, бескрайний голос медленно, протяжно взбирался на вершину буквы «О», зависал на ней, широко потягивался и с рыком катился вниз, налетая и на каждого человека на станции, и на каждого туриста в окне поезда, захватывая в лассо, притягивая к себе. Аглая и Вероничка видели, как тетя Зоя выскочила из вагона и, будто загипнотизированная, растолкав всех острыми локтями, подобралась к женщине — фонтанной скульптуре, поклонилась то ли ей, то ли помидорам и через секунду уже тащила к ним, да, да, к ним картонную, разваливающуюся от тяжести коробку.

Помидоры были размером с дыню, густо, жирно, нагло малинового цвета. Будто женщина — фонтанная скульптура капнула в красную, кадмиевую банку гуаши белой, размешала и помидоры раскрасила.