Пчелы

Людей обмануть легко. Пленка Kodak ColorPlus. Тридцать шесть кадров. Проявите, пожалуйста. Нет, всё печатать не нужно. Вот, галочка же — напечатать только хорошие. Или нет. Лучше выбрать, какие напечатать. Первый, тринадцатый, двадцатый. Достаточно. Остальные не нужно. Остальные в топку, в священный никогда не гаснущий огонь памяти Варанаси. Людей обмануть легко. Настоящую правду помнят только вещи. Создают помехи приема сигнала. Давай поиграем в прятки, Аглая. Мы прячемся, ты ищешь. Давай, Аглая! Закрой глаза, считай до десяти. Раз. Красная пластиковая банка-шайба с дырочками из-под мотыля. Мотыль жирный, кровавый, шевелится. Открываешь холодильник вечером и тут же в отвращении захлопываешь. Папа завтра на рыбалку. Два. Старая застиранная, выцветшая кепка. Погребена на решетке под еще живыми шапками. Если сесть на галошницу, задрать голову — увидишь и быстро взгляд отведешь. Три. Папка с песнями на листочках. Синяя. В столе, в нижнем ящике, под счетами. Папа перепечатывал песни, разучивал на гитаре. Четыре. Гитара. «Орфей», Пловдив. Болгарская. На поверхности шрам. Струны перетянуты. Лады переклеены. Но лучше у нас не сыскать. Пять. Чашка. Папа пил чай с пятью ложками сахара. Как?! Как ты это пьешь?! Чашка олимпиадная. Золотая кайма, пять колец, московская высотка. Дулевский фарфоровый завод. Папино приданое, с которым он переехал жить к маме. Негусто. Негусто. Шесть. Кофта. Серая. Шерстяная. С молнией. Кофта напоминает рыбью чешую. Блестит от жира времени. Давно пора выбросить, но папа ее любил, не выбрасывал. Семь. Собрание сочинений Пикуля. Двадцать томов в обложках цвета топленого молока. Язычок у мягкого знака залит коричневым. Москва. «Товарищество русских художников». Всю полку занимает. В два ряда. Пикуля кроме папы никто не читал, и сейчас не читает. Восемь. Бритва в ванной. Gillette. Лучше для мужчины нет. Бессменный подарок на Двадцать третье февраля. Девять. Старая видеокассета «Лида, картошка». Мама не разрешала кассету смотреть: «Только после моей смерти!» — «Уж скорее после моей», — смеется папа. Десять. Я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват.

Искать было некого, да и негде. Когда Ольга Николаевна спросила, придет ли папа спеть пару песен Высоцкого на вечер, Аглая соврала. Быстро, не задумываясь, смотря прямо в глаза: «Конечно, Ольга Николаевна. Придет, Ольга Николаевна». Папины вещи дома насмехались над ней. Банка от мотыля хлопала пластиковой пастью. Кепка хрипела. Кассета презрительно молчала. Нет, Аглая, не придет. Он даже нас забыл. Он нас любил и забыл. И тебя забыл. Он вообще был, Аглая? Он разве был? Мы тебе мерещимся. И он померещился. Где он живет? А позвонить ему как? Врать, Аглая. Снова придется врать. Лихо. Второпях. Не задерживая дыхания. Не вдаваясь в подробности: «Да, Ольга Николаевна. Мне тоже очень жаль, Ольга Николаевна. Да, заболел, Ольга Николаевна».

Высоцкий открылся на «Балладе о любви». «Баллада» была заложена билетом на Таганку. «Преступление и наказание». Партер. Семнадцатый ряд. Место двадцать три. Папа на Таганке не был, конечно. Мечтал, но билеты достать было сложнее, чем сейчас загранпаспорт получить. Ночные очереди. Запись на листочке. Дежурство. Опять все забрали перекупщики. Папа выменял билет у Вадика из группы в институте. Сдал за Вадика сопромат. Все, Вадик, ты теперь жениться, а мне билет. Вадик сходил на спектакль, билет не выбросил, отдал папе.

Аглая знала про Высоцкого три вещи. Первая: Высоцкий был попугаем. «Карамба! Коррида! И черт побери!»

[18]

[В. Высоцкий «Песня попугая».]

Вторая: Высоцкий играл Жеглова. Аглая Жеглова любила, но простить ему Левченко не могла. Третья и главная: Высоцкий отчитал папу при полном зале Дворца спорта моторного завода. И это был самый счастливый день в папиной жизни. День, когда сбывается несбыточная мечта, всегда самый счастливый.

Папа часто пел Высоцкого: «Канатчикову дачу», «Разговор у телевизора», «Балладу о переселении душ». О любви не пел. Аглая «Балладу о любви» раньше не слышала. Прочитала начало:

Когда вода всеми ного потопа

Be нулась вновь в г аницы бе егов,

Из пены уходящего потока

На бе егтихо выб алась любовь

И аство илась в воздухе до с ока,

А с ока было со ок со оков.

«Р» пряталась, как папины вещи, и оттого была виднее остальных букв. Папа перепечатывал песни Высоцкого со слуха. Брал у Вадика магнитофон, пленку с концерта на ночь, печатал с копиркой сразу по три листа. Один — себе, один — Вадику, один — владельцу кассеты, справедливая дань за использование материальных ресурсов московской интеллигенции, в регионах просто невозможной. Самая большая коллекция песен Высоцкого в институте. Папа очень гордился.

Папа был на концерте Высоцкого один раз в жизни. Двоюродная тетка работала на заводе в Подмосковье. Выиграла билет. Подарила. Он взял у Вадика катушечный магнитофон, достал пленку, поехал. У него будет своя собственная запись! Своя собственная запись Высоцкого! Не на один вечер, а навсегда! Ну и что, что магнитофона нет. Вадику еще сколько рефератов писать до пятого курса.

Папа помчался на концерт сразу после пар. С последней отпросился. Соврал, что у друга свадьба.

Электричка. Чемодан с магнитофоном. Советское счастье, в которое по правилам великой русской литературы вмешался злой рок. Злой рок бросился на рельсы поезда в обличье лося. «Тоже мне Анна Каренина», — ухмылялся потом папа. Электричку остановили. Пока лося-самоубийцу извлекали из-под колес — ты глянь какой, в самом расцвете сил, молодой еще, не шильник, конечно, рога-то у него лопатой, только отрастил, видать, и надо же, сшибло, — прошло два часа. На концерт папа опоздал. Лосей с тех пор не уважал.