Страница 75 из 157
— Убедительная маскировка, — оценил Штурмин.
— Мы всё-таки артисты, — напомнила Серова. — Должны владеть перевоплощением.
После первых тостов квартира ожила окончательно.
Говорили об эвакуации, госпитальных концертах, холодных театральных залах, отсутствии ткани для костюмов и зрителях, которые иногда засыпали во время спектакля не от скуки, а потому, что трое суток не спали после операции.
О фронте спрашивали осторожно.
Молодой корреспондент всё-таки не выдержал и указал взглядом на орден Ленина.
— За Сталинград? — спросил он.
— За документы из немецкого штаба, — ответил Алексей.
Корреспондент посмотрел на Красное Знамя.
— А этот?
— За другой выход.
Серова поставила рюмку на стол.
— На этом допрос закончен, — сказала она. — Человека уже один раз обо всём расспросили, раз наградили. Повторять работу не нужно.
— Простите, — смутился корреспондент.
— Ничего, — ответил Штурмин. — Вопрос понятный.
Серова сразу перевела разговор на недавний концерт в госпитале, где раненый танкист попросил повторить всё выступление, потому что половину проспал под обезболивающим.
Поначалу Алексей больше слушал.
Он сидел слишком прямо, ставил бокал с чаем точно на одно место и невольно отмечал двери, окна и людей, проходивших за спиной. Потом постепенно расслабился. Рассказ Александрова о декорации, рухнувшей сразу после финальной реплики, заставил его рассмеяться вместе со всеми.
Целиковская заметила это.
— Вот теперь ты похож на человека, который пришёл на день рождения, — сказала Людмила.
Штурмин посмотрел на неё.
— Мы уже на «ты»?
— Можно на «вы», Алексей Иванович, — ответила Целиковская, нарочито серьёзно выпрямившись. — Но тогда и тебе придётся каждый раз говорить «Людмила Васильевна».
— Убедила.
— Значит, я Люся.
— Алексей.
Она протянула бокал, и Штурмин легко коснулся его своим.
— А до этого на кого я был похож? — спросил Алексей.
— На человека из пожарной охраны, — ответила Люся. — Ты всё время смотрел на двери и занавески.
— Привычка.
— Странная привычка для пожарного.
— Я не пожарный.
— Тогда ещё интереснее.
Катерина услышала их разговор.
— Люся, не задавай ему слишком много вопросов, — попросила она. — Алексей привык отвечать точно, а некоторые точные ответы лучше не слышать за праздничным столом.
— Хорошо, — согласилась Целиковская. — Тогда простой вопрос. Чем ты занимался до войны?
Штурмин на мгновение замолчал.
Настоящий ответ относился к другой жизни. Биография Алексея Штурмина не объясняла и малой части того, что он умел.
— Учился, работал, занимался спортом, — ответил он. — Ничего особенного.
— Люди, которые говорят «ничего особенного», обычно скрывают самое интересное, — заметила Люся.
— Или не умеют рассказывать.
— Это поправимо, — сказала она и повернулась к Серовой, попросившей передать тарелку.
Ближе к вечеру Александров сел за рояль.
Несколько клавиш звучали глухо, одна западала, но режиссёр только поморщился и сыграл первые аккорды «Бьётся в тесной печурке огонь».
Комната стихла.
Пел он негромко, не пытаясь придать голосу сценическую силу. Несколько гостей подхватили начало, но вскоре замолчали. Почти у каждого за столом кто-нибудь находился на фронте, лежал в госпитале или давно не присылал писем.
Штурмин не пел.
В его памяти эта песня принадлежала войне, которая давно закончилась. Здесь люди ещё не знали, кому из них предстоит дождаться Победы.
Когда Александров закончил, несколько секунд никто не хлопал. Серова подошла к роялю, положила ладонь ему на плечо и поблагодарила. Только после этого раздались аплодисменты.
Следующие песни выбирали веселее.
Молодой актёр сорвался на высокой ноте и сам рассмеялся первым. Потом пела Люся — легко, без напряжения, и уже через несколько строк за столом слушали только её.
Алексей поймал себя на том, что смотрит не на лицо Целиковской, а на её руки, лежавшие на краю рояля.
Люся заметила взгляд и не отвернулась.
После неё спеть заставили ещё двух гостей, а затем Серова повернулась к Штурмину.
— Теперь ваша очередь, товарищ лейтенант, — сказала именинница.
— Я не артист, товарищ Серова.
— Половина стола уже доказала, что это необязательно.
— Я давно не пел.
— Значит, пора вспомнить, — вмешался Александров. — Голос у вас есть. Я слышал, как вы разговариваете.
Алексей собирался отказаться, но встретился взглядом с Люсей.
Она ничего не сказала, только слегка приподняла брови.
— Хорошо, — согласился Штурмин. — Но песня незнакомая. Я услышал её давно и не помню автора.
— О! Интрига однако, — ответил Александров с улыбкой, освобождая табурет.
Штурмин сел к роялю.
Пальцы помнили мелодию. Несколько клавиш отзывались с запозданием, поэтому начало пришлось упростить.
Он выбрал «Ветер перемен».
Кружит земля как в детстве карусель, А над землёй кружат ветра потерь,
Ветра разлук обид и зла, кружат ветра…[1]
Штурмин пел негромко, не пытаясь изображать профессионального исполнителя.
Перед глазами стояли разрушенная фабрика, Сивый возле пулемёта, немецкий штаб и люди, оставшиеся под кирпичом. Песня, написанная совсем о другом, неожиданно легла на эту войну так, словно всегда ей принадлежала.
К середине первого куплета разговоры прекратились.
Александров подался вперёд и следил за руками Алексея. Серова замерла у стола с чайником. Катерина смотрела на Штурмина с удивлением.
Люся не отводила глаз.
Последний аккорд прозвучал тише остальных.
Алексей убрал руки с клавиш.
В комнате несколько секунд молчали.
— Повторите припев, — попросил Александров.
Штурмин сыграл нужную часть ещё раз. Режиссёр сразу подхватил мелодию, остановился на середине и начал заново.
— Нет, — сказал Александров. — У вас было иначе. Ещё раз начало.
— Григорий Васильевич, — напомнила Серова, — у меня всё-таки день рождения, а не репетиция.
— Валентина Васильевна, такие песни редко сами приходят к роялю, — ответил Александров. — Нужно хотя бы запомнить, как она построена.
Теперь Штурмин знал отчество хозяйки.
— Где вы её слышали? — спросил режиссёр.
— Один знакомый напевал, — ответил Алексей.
— Он автор?
— Не говорил.