Страница 6 из 157
Глава 2
На одном из участков Брянского фронта бойцы нашей части под командованием тов. Анашкина отбили у немцев укреплённую высоту. Противник отошёл, оставив на поле боя свыше 450 убитых и раненых солдат и офицеров.
От Советского Информбюро 29 июня 1942 года.
Три варианта
Разбирательство заняло двое суток.
Штурмина допрашивали по очереди особист, следователь военной прокуратуры и незнакомый майор с усталым лицом, который больше слушал, чем задавал вопросы. Потом привели Мишку Назарова, старшину роты и связного капитана Гапонова. Их показания в главном совпали: четвёртая атака готовилась, немецкие пулемёты подавлены не были, Гапонов ударил Штурмина пистолетом и навёл оружие ему в грудь.
Это спасло Алексея от расстрела, но не от наказания.
Военный трибунал признал, что капитан Гапонов, и майор Сивцов грубо нарушили порядок управления подразделением и допустили неоправданные потери. Их оставили под следствием и отправили в распоряжение особого отдела армии. Штурмина признали виновным в открытом отказе от выполнения приказа, нападении на командира и самовольном принятии командования остатками роты.
Наказание определили коротко: три месяца штрафной роты.
Председатель трибунала, сухой полковник с красными от бессонницы глазами, зачитал решение, положил бумагу на стол и посмотрел на Алексея.
— Решение понятно, красноармеец Штурмин? — спросил полковник.
— Понятно, товарищ полковник, — ответил Алексей.
— Обжаловать будете?
— А смысл?
Полковник немного помолчал, словно ждал другого ответа.
— Командира бить нельзя, — произнёс он наконец.
— Когда как, товарищ полковник, — ответил Штурмин. — Но как правило да.
— Тогда почему ударили?
— Потому что он иначе убил бы всех.
— До этого вы уже отказались выполнять приказ.
— Отказался.
— И снова поступили бы так же?
Штурмин вспомнил поле перед высотой, тела у проволоки и оставшихся в балке солдат.
— Так же, товарищ полковник, — ответил он. — Там у высоты этот трус оставил без малого сотню чьих-то отцов, сыновей, братьев и просто советских людей. И всё потому что ему было удобнее выполнить преступный приказ, чем отстоять наши жизни перед ещё одним мерзавцем. А у нас не Китай товарищ полковник. Людей беречь надо, а не жечь их в топке.
Председатель трибунала тяжело вздохнул.
— Вот потому и поедете в штрафную роту. Уведите.
Через час Штурмин сидел в кузове грузовика вместе с ещё шестью осуждёнными.
Машина была из тех, в которых возили всё подряд: боеприпасы, продукты, раненых, разобранные миномёты и пополнение, если другого транспорта поблизости не находилось. Борта дребезжали, рессоры скрипели, под ногами перекатывались пустая гильза, помятая алюминиевая ложка и засохший ком земли, издали похожий на кусок чёрного хлеба. Впрочем, настоящий хлеб на в грузовике долго бы не пролежал.
Напротив Алексея сидел пожилой сержант с перевязанным плечом, рядом с ним устроились молодой связист, красноармеец в треснувших очках и широколицый боец, всю дорогу державший руки на коленях, чтобы конвоир видел их каждое движение. Ещё двое лежали у переднего борта, подложив под головы скатки.
Никто не разговаривал.
За машиной тянулась пыль. Дорога шла через выгоревшие поля, разбитые деревни и редкие посадки, от которых местами остались только иссечённые осколками стволы. Навстречу двигались санитарные машины и подводы с ранеными, а к фронту шли орудия, грузовики с боеприпасами и пехота. Между колоннами пробирались связные, регулировщики махали флажками, освобождая проезд, и над всем этим висел запах горячего металла, конского пота, гари и давно не снимавшегося обмундирования.
Штурмин прислонился плечом к борту и закрыл глаза.
Тело Алексея постепенно приходило в себя. Оно было молодым, выносливым и ещё не испорченным старыми травмами, но несколько недель недоедания, маршей и боёв не прошли бесследно. Руки быстро уставали, ноги временами начинали дрожать, а голод возвращался почти сразу после еды.
Чужая память тоже понемногу оживала.
Вспоминались деревня, низкий отцовский дом, мать, выходившая по утрам к колодцу, младшая сестра с двумя тонкими косичками. Потом возникло письмо, сложенное вчетверо. Прежний Алексей начал читать его перед последней атакой, но успел добраться только до строчки о том, что в деревне рано убрали рожь.
Штурмин не стал продолжать.
Эти люди пока оставались для него чужими, но память тела уже отзывалась на них теплом и тревогой, и он не знал, что произойдёт, если прочитает письмо до конца.
Штрафная рота располагалась в широкой балке за редкой посадкой. Никаких ворот или отдельного ограждения не было. Десяток землянок, щели для укрытия, кухня, медицинский блиндаж, штабная землянка и два пулемётных гнезда на въезде. Между ними двигались бойцы, таскали ящики, чистили оружие и укрепляли перекрытия.
От обычной пехотной части рота отличалась не устройством лагеря, а людьми.
У многих знаки различия, одежда была собрана из разных комплектов, а лица сохраняли настороженное выражение даже тогда, когда человек просто сидел возле кухни с котелком. Здесь почти никто не смотрел по сторонам без причины и не поворачивался спиной к незнакомым.
Прибывших построили возле штабной землянки.
Худой лейтенант сверил списки, передал бумаги писарю и по одному направил людей к фельдшеру. Штурмину измерили температуру, осмотрели голову, проверили реакцию зрачков и заставили пройти несколько шагов по прямой.
— Контузия была? — спросил фельдшер, придерживая его за подбородок.
— Так точно, товарищ военврач, — ответил Алексей.
— Тошнило?
— Не помню.
— Голова болит?
— Иногда.
Фельдшер посветил ему в глаза и недовольно покачал головой.
— Неделю бы тебе полежать, — произнёс он. — Только неделю никто не даст. Если начнёт рвать, поплывёт зрение или перестанешь слышать одним ухом, сразу ко мне. Не после боя, а сразу. Понял?
— Понял, товарищ военврач, — ответил Штурмин.
После осмотра ему выдали винтовку, подсумки и тридцать патронов. Винтовка оказалась старой, но ухоженной. Затвор двигался без заеданий, канал ствола был чистым, а штык держался плотно.
В штабную землянку Штурмин вошёл уже с оружием.