Страница 132 из 157
– Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, – ответила Целиковская, совершенно не смутившись. – Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.
– Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.
– Григорий Васильевич даст машину.
– Машина у меня и без того служебная.
Людмила удовлетворённо кивнула.
– Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.
Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.
Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:
– Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.
Александров немедленно указал на него вилкой.
– Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.
Цфасман даже не повернул головы.
– Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.
– Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, – предложил Штурмин.
Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.
– Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.
Алексей невинно пожал плечами.
– Я думал, уже начал.
Людмила тихо рассмеялась.
Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.
Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.
– И правильно, – согласился Симонов. – Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.
Алексей посмотрел на него.
– Это надо политотделам сказать.
– Политотделы меня и без того не любят за советы, – вздохнул Симонов. – Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.
Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:
– Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.
Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.
– Сегодня они, по‑моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.
Орлова улыбнулась и ничего не ответила.
После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.
Асеев воспользовался общим шумом и негромко обратился к Алексею:
– Я видел ваши малые станции.
Штурмин повернулся к нему.
– Серийные?
– Пока предсерийные. Институт прислал заключение: четыре фиксированные частоты, никаких органов настройки у бойца, мощность и дальность для работы группы достаточные. Инженеры, конечно, ругались больше всего именно из‑за отсутствия ручек.
Алексей усмехнулся.
– В бою человеку некогда искать свою станцию среди десятка положений. Канал должен включаться одним движением переключателя.
– Вот именно с этим инженеры обычно и спорят. Им кажется, что чем больше ручек и возможностей настройки, тем совершеннее устройство, а человеку, который ползёт по грязи под огнём, почему‑то кажется наоборот. Поэтому мне и хотелось с вами поговорить.
Асеев вынул из кармана записную книжку, но раскрывать её не стал.
– Завтра предлагать не буду, после сегодняшнего вечера мы оба будем бесполезны, а вот послезавтра приезжайте в институт. Хочу понять, что ещё требуется группе, кроме уже переданного задания.
Алексей покачал головой.
– Сначала поговорите с майором Тихоновым. Требования группы определяет он.
– Уже поговорил.
– И что сказал Степан Григорьевич?
У Бориса Павловича в глазах мелькнула улыбка.
– Что вы назовёте всё желаемое, он вычеркнет невозможное, а инженеры после этого объяснят, почему нельзя изготовить оставшееся.
Штурмин кивнул.
– Значит, обычный рабочий порядок.
Их тихий разговор заметил Симонов, сидевший напротив.
– Всё‑таки секретное. Сначала обещали никого не выгонять, а теперь уже шепчетесь.
Асеев невозмутимо ответил:
– Мы обсуждаем количество ручек.
– На чём?
Борис Павлович посмотрел на него как на дурака.
– На предмете, о котором вам знать необязательно.
Симонов сразу оживился.
– Теперь мне особенно интересно.
– Поэтому и необязательно.
Константин Михайлович поднял ладони, признавая поражение.
Позже Орлова всё‑таки попросила Алексея спеть. Он отказался один раз, затем второй, но довольно быстро понял, что Александров заранее договорился с Цфасманом и вся компания тоже прекрасно осведомлена о предстоящем номере, поэтому сопротивление только затягивает неизбежное.
Алексей сел к роялю.
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда‑то,
А превратились в белых журавлей.
В комнате стихло уже после первой строки, а ещё через несколько секунд люди просто замерли, слушая песню. Симонов сидел, опустив голову, Асеев смотрел в огонь камина, Булгаков сначала держал бокал в руке, затем поставил его на подоконник и больше не притронулся.
Когда Алексей закончил, никто не заговорил сразу. Александров некоторое время смотрел на Штурмина и первым нарушил тишину.
– В эту картину мы её не поставим.
Людмила повернулась к нему.
– Почему?
– Потому что для такой песни нужен совсем другой фильм. Не детская история и не музыкальная комедия.
Орлова тихо спросила:
– А какой?
Григорий Васильевич посмотрел на Алексея и после небольшой паузы ответил: