Жертва и другие

— Сравнение не очень, но да, почти как у нас Ельцин. В плане первенства президентства, во всяком случае. Только в Ататюрке было больше позитива в плане революционных плюсов, если так можно сказать, Стас. Я тоже неплохо разбираюсь в истории, не только наш подозреваемый. Так вот, в то время, когда наш Керенский бежал из России впопыхах и, в силу этого, в дамском платье, их Гази Мустафа возглавил в октябре 1918 года национально-революционное движение за независимость в Анатолии. Сумел избавить страну от неограниченного самодурства султана, сбросив его с трона. Так появилось новое, республиканское государство. Он уничтожил в Турции халифат и дервишские ордена, ввел светское обучение, провел реформы одежды — в общем, постарался. Поэтому он позволил себе взять фамилию Ататюрк — отец всех турков. После него никто не посмел сделать то же самое. А вообще в официальных турецких паспортах пишут имя отца и имя матери.

— Ну ты даешь, Лев Иванович! Ты что, занимался изучением турецкой культуры?

— На днях заглянул в интернет — надо же понимать, с кем имеем дело. Кстати, завтра прощание с Мехметом Одываром. Пройдет оно, согласно его завещанию, в Москве, потом прах отправится в Турцию.

— Он что, и завещание успел оставить, да еще и в Москве велел устроить прощание??? Не старый совсем. Предполагал, что его могут убить? — моментально среагировал Стас.

— Выходит, что так. Поэтому нам нужно прийти, постоять в сторонке и посмотреть, кто там объявится. Может быть, всплывет новая информация. Нам на доследование Орлов дал совсем немного времени. Тот факт, что никто не убивал брата нашего высокоинтеллектуального киллера, уже зафиксирован. Но и «чистуху» Денира никуда не выбросишь. Ну не убили брата, но факт признания им убийства Одывара остается. Наверху дело проще закрыть, чем искать истинный мотив, если не будет новых фактов.

На следующий день Крячко и Гуров отправились в прощальный зал одной из помпезных ритуальных контор Москвы. Народу было, как ни странно, не очень много. Во всяком случае, массового паломничества не наблюдалось. Пришедшие тихо переговаривались, кто-то стоял рядом с гробом, кто-то, положив цветы, сразу уходил. Тут вошла женщина, на которую все присутствующие сразу же обратили внимание. Очень яркая, жгучая брюнетка лет сорока пяти, с хорошей фигурой. Дама была дорого и со вкусом одета, в руках она держала большой букет из черных роз. Она медленно подошла к гробу и вдруг покачнулась. Один из мужчин поддержал ее под руку.

— Спасибо, я справлюсь, — взяв себя в руки, ответила необычная гостья.

Она положила розы в последнее пристанище Одывара, а потом почти упала в гроб лицом. Через несколько секунд красавица и правда взяла себя в руки, а еще через сорок минут тело турецкого миллионера отправилось в печь. Виктория Медуза, которая, само собой, была на прощании, буквально сжигала странную гостью глазами.

— Стас, идем за странной красавицей и попытаемся узнать, кто она и кем приходилась Одывару, — сказал Гуров.

— Так точно, идем, товарищ полковник.

Женщина тем временем вышла на улицу и направилась к черному «Лексусу». Стас ускорил шаг и обратился к ней:

— Простите, пожалуйста, — тронул он ее за рукав.

— Да? — женщина подняла на Крячко глаза, и он был просто потрясен, насколько они у нее чистые, почти как у ребенка.

— Полковник Крячко, оперуполномоченный МУРа. Расследую дело по убийству Мехмета Одывара. Мы можем с вами поговорить где-нибудь?

— Да, конечно. Садитесь в мою машину, можно найти какое-нибудь кафе. Или я должна прийти на Петровку?

— Нет, это совершенно не обязательно. Как вас зовут?

— Простите, я не представилась… Натали Чоговадзе, мы с Мехметом очень давние друзья. Остальное я вам расскажу.

Они сели в автомобиль, доехали до кафе, выбрали столик. Наталья заказала себе бокал красного вина, Гуров — черный двойной кофе, а Крячко — двойной эспрессо.

— Я давно живу в Турции, меня туда перевезли в детстве родные тетя и дядя, служившие дипломатами в МИДе. Там мы познакомились с семьей Одываров (или Одывар, не знаю, склоняется ли?), и через некоторое время у нас начался роман. Правда, к венцу и счастливой семейной жизни эти отношения не привели, — грустно улыбнувшись, начала рассказывать Натали. — Мы расстались много лет назад. А буквально два дня назад мне позвонил адвокат Мехмета и сказал, что меня ожидает наследство, которое он оставил мне в России. Сказать, что я удивилась, — ничего не сказать. Мы лет двадцать с ним не виделись.

— Наследство? В России?? — приподнял брови Гуров, мысленно прикидывая: Одывара убили пять дней назад. И только вчера выдали тело — кстати, кому? адвокату? — для сожжения.

— Вот-вот, у меня была такая же реакция. Да, наследство, но оно весьма странное. Это маленькое поместье в Звенигороде. Вот, посмотрите, — и женщина протянула полковнику документ, оповещающий, что Наталья Чоговадзе должна стать счастливой обладательницей некоего жилого дома в Московской области.

— И что вы собираетесь делать? В наследство вы сможете вступить только спустя полгода после смерти Одывара.

— Я знаю. Но, раз я уже здесь, завтра поеду посмотрю, что это за дом и почему Мехмет мне его оставил. Это же не противоречит нынешнему российскому законодательству?

— Нет, конечно, но мы поедем с вами. Вы не против?

— Наоборот, буду признательна. Одной, если честно, было как-то не по себе.

— Ну и отлично!

На следующий день Гуров и Крячко встретились с Натали — она заехала за полковниками на своей машине — и отправились в Звенигород знакомиться с будущим наследством женщины.

Пока ехали, Натали рассказывала о себе. В начале 90-х отец Натали Павел Чоговадзе работал адвокатом. Черноокий, черноволосый красавец с правильными чертами лица и брутальным подбородком. Звучная княжеская фамилия досталась ему от папы-грузина — Георгия, — довольно быстро после появления сына на свет покинувшего его и свою молодую жену Ольгу, мать Павла.

Родители князя советского розлива считали себя «белой костью» и с самого начала были против выбора Георгия.

Однако сынуля уперся и, несмотря на всю огромную любовь к матери и уважение к отцу, сделал по-своему и без родительского благословения. Но когда Пашка появился на свет, Ольга уже не могла уделять гордому грузинскому парню столько внимания, как раньше. Гоша, он же Жора, он же Георгий Вахтангович, сначала загрустил, потом заскучал, а потом отпросился в родной город с совершенно невероятным для русского уха названием — Мцване-Концхи.