Страница 73 из 157
Глава XIV
Я проснулась от дикого, рвущего душу женского вопля. Казалось, он разрезал пространство, сшитое из утренней тишины. Этот голос принадлежал не кому-то одному – в нем отзывались другие, словно с разных концов Института поднималась волна боли, ужаса и непонимания. Что-то случилось. Что-то страшное.
Я заморгала, осматриваясь. Хенсы в комнате не было. Сквозь приоткрытую дверь слышалась беготня, словно мир рушился. Будто Исефет, воплощение беспорядка, вырвалась из оков Маат и теперь расхаживала по нашему Институту.
Я поспешно натянула льняную накидку, совершенно не заботясь о том, что она уже долгое время скомканная лежала в прикроватном сундуке, и вышла на улицу. Утренний воздух заставил меня проснуться еще быстрее. Шум тянулся с площади, я побежала – сердце колотилось в груди, будто предчувствовало наступающий ужас.
На повороте я столкнулась с Хенсой. Ее обычно спокойное, уверенное лицо теперь было чужим: изможденным и испуганным. Широко распахнутые глаза полны слез, щеки бледнели, а губы подрагивали.
– Что случилось? – спросила я, хотя голос предательски дрожал и в глубине души я уже знала ответ.
Хенса сглотнула, пытаясь обрести привычную твердость, но голос все равно выдал ее с головой:
– Освейка… сбежала. Меритмут велела найти тебя.
Она схватила меня за руку – с такой силой, словно я могла исчезнуть, раствориться в хаосе, что охватил Институт.
– Царская чета… – Хенса стиснула зубы, и голос у нее надломился. – Приказала отрезать Сатседжет нос. Но та не хочет жить оставшуюся жизнь в позоре… Кажется, ее казнят.
Я застыла. Мозг отказывался воспринимать услышанное. Перед глазами все поплыло. Казалось, мои ноги больше не подчиняются мне – я плелась за Хенсой, не чувствуя шагов, будто проваливалась в кошмар, из которого нет пробуждения. Слово «казнят» повторялось в голове с леденящим душу звоном.
Толпа уже заполнила площадь перед храмом. Все – жрицы, почитательницы, кормильцы – собрались в ужасающем ожидании. Кто-то молился, кто-то тихо плакал, кто-то просто стоял с остекленевшим взглядом, не в силах поверить в происходящее.
Все они столпились вокруг Супруги бога. Ситамон стояла у входа в храм, лицо ее было холодным, словно вырезанным из мрамора. Каменная маска. Без жалости, без страха – и от этого было страшнее. Сатседжет нигде не было видно. Два стражника с серьезными лицами перегораживали вход в учебный Дом.
Меритмут стояла чуть поодаль от толпы. Она смотрела на меня пристально, словно выискивая тень лжи на моем лице. Я остановилась рядом с ней.
– Ты знала? – спросила она тихо, но в ее голосе чувствовался металл. Не осуждение – проверка.
– Нет, настоятельница, – солгала я и опустила глаза. Мне почему-то было стыдно перед Меритмут, да так сильно, что тяжело было выдерживать ее взгляд.
Руки задрожали, но я не могла понять – от страха перед наказанием или от ярости на Сифен. Как она могла? Как она могла меня обмануть, знала ведь, к чему все может привести… И еще приведет.
Меня захлестнула волна паники. Ледяной, удушающий страх. Я почти ощущала, как острые лезвия царского гнева разрезают мне спину. Я глубоко вдохнула, пытаясь выровнять дыхание, и заставила себя поднять голову. Толпа все еще возмущалась, кто-то открыто рыдал, кто-то возносил руки к небу.
Я заметила Хафру – он стоял посреди толпы, мрачный и неподвижный, как изваяние. Его темно-карие глаза неотрывно смотрели на меня. Я встретилась с ним взглядом, и он чуть склонил голову. Как будто задавал тот же вопрос, что волновал Меритмут.
Я едва заметно качнула головой. Его брови нахмурились. Он не двинулся, но и взгляда не отвел. Рядом с ним стоял Джеди с закрытыми глазами, подняв ладони в молитве. Его губы едва разлипались, шепча что-то ритмичное, как будто он пытался отогнать нечто страшное и неизбежное.
И тут с аллеи, ведущей от причала, выбежал мужчина. Запыхавшийся, в намокшей от пота и речной воды накидке, он прижал к груди свиток и, даже не обернувшись на изумленную толпу, шагнул вперед – туда, где стояла Ситамон.
Толпа замерла. Возгласы стихли. Птицы на деревьях в саду, казалось, тоже замолчали. Меритмут и Хенса не шелохнулись, превратившись в каменные изваяния, как статуи богов у храма. Сам воздух застыл.
Ситамон приняла свиток и развернула его. Время тянулось мучительно долго. Один вдох. Второй. Сердце стучало в ушах, заглушая все остальное.
– Приказ из царского дворца, – отчеканила Ситамон громко, четко. – Предупреждение уже было, наказание не будет отменено. Слово царя – слово бога. Ответственную за освейскую дочь, решившуюся на побег, – казнить. После казни – дочь латтанского врага заключить под стражу до прибытия царя Небтауи.
Слова эхом отозвались в стенах храма. Молчание длилось лишь один удар сердца. А потом – крик. Снова плач, только еще более душераздирающий. Кто-то упал на колени. Почитательницы Амона выли, как звери, и этот вой растворялся в общем стоне. Ситамон, не оглядываясь, скрылась в храме.
Меритмут все еще смотрела вперед, но ее пальцы едва заметно дрожали. Хенса вцепилась в мою руку, словно я могла спасти ее от судьбы, которую она не разделяла, но чувствовала своим телом.
И тогда со стороны реки появились они. Дюжина стражников. Спокойные, словно такие приказы царь давал им каждый день. Шестеро контролировали толпу, сделав из нее широкий полукруг, словно сейчас должно было начаться представление. Меня оторвали от Хенсы и Меритмут и грубо поставили в самую гущу зрителей, словно не понимая, кто я.
Я стояла, наблюдая, как несколько масерцев что-то несут.
– Хебет, – прошептал знакомый голос у меня над ухом.
Джеди. Я узнала его раньше, чем услышала. Запах – мягкий, теплый: спелые фиги и тертый кориандр, он пах надеждой на то, что все это – лишь дурной сон. Но я не обернулась – в тот момент тело просто меня не слушалось.
Хебет – незнакомое слово, теперь обретало тело, форму, запах. Это была не просто конструкция – это был приговор, вырезанный в дереве и металле. Два столба, обтесанных грубо, словно с поспешностью, врастали в основание, между ними – выемка, в которую клали шею приговоренного. Над всем этим нависал огромный бронзовый нож, отполированный, но со следами ржавчины на краях – как будто он помнил каждого, кому когда-либо отсекал голову.