Латтанский трон

В глазах девушки появились слезы. Они собирались в уголках век, придавая взгляду тревожную прозрачность, будто она вот-вот исчезнет, распадется на осколки. Сифен судорожно вздохнула, словно сопротивляясь какому-то внутреннему порыву – не то ярости, не то отчаяния. Ее дыхание сбилось, и лицо исказилось – уже не от злости, а от той боли, что она слишком долго держала внутри.

Я потянулась к ней и обняла. Ее худенькое тело дрожало, как стебель от легкого дуновения ветерка. Я гладила ее по спине, чувствуя, как теплые слезы стекают по моему плечу. Где-то в глубине души я понимала, что утешаю не только ее, я утешаю себя.

Мы стояли так, пока первые эмоции не стихли, а слезы Сифен не осушились. Она шмыгнула носом, а потом мы вернулись в кухню.

День прошел в тишине, пропитанной горечью и усталостью. Сладкий запах жарящихся птичьих туш становился невыносимо тошнотворным. Мы ощипывали перья, резали эти розовые тельца на части, прислушивались к звукам шагов Сатседжет, которая отвечала за ритуал, но слышали только тяжелое дыхание и разговоры других женщин.

Наконец, пришла жрица. Когда она вошла на кухню, я узнала в ней ту женщину, что держала сундук со змеей во время Распределения. Но сейчас она выглядела увереннее и смотрела на нас с ощутимым презрением. Она читала свои молитвы, а мы молча бросали воск в огонь, не глядя на надписи. Каждый раз у меня внутри шевелилось что-то темное и липкое, словно я сама становилась частью этой магии, этой пытки.

Сифен больше не говорила. Иногда мы встречались взглядами – коротко, сдержанно, будто передавали друг другу остатки воли. Я больше не видела в ней той податливой девочки. Теперь она была другой. Обожженной, но не расплавившейся. Скорее закаленной.

Когда нас наконец отпустили, было уже далеко за двенадцатый веневет. Воздух снова остыл, а тишина ночи окутывала меня приятнее льняной ткани, ожидавшей в комнате. Ноги наливались свинцом, глаза слипались сами собой, и для каждого шага требовалось усилие воли. Мы с Сифен вышли последними. Остальные помощницы на кухне растворились сразу после ужина, оставив только запахи пота, хлеба и пережаренной птицы.

Аллея, ведущая к жилым домам, тонула в чернильной тени. Где-то вдалеке мерцал слабый свет факелов у входа в святилище, но сюда он не доставал. Мы шли почти на ощупь, плечом к плечу, не разговаривая. Лишь наши усталые шаги нарушали безмолвие.

– Ты как? – тихо спросила я, когда мы подошли к развилке. В этом месте дорожка расходилась: одна к домикам шемант, другая – в сторону обителей хенеретет.

Сифен остановилась. На ее лице, освещенном слабым отблеском луны, не было прежнего напряжения. Напротив, глаза блестели светло и спокойно. Она чуть склонила голову и впервые за долгое время искренне улыбнулась.

– Намного лучше. Спасибо тебе за поддержку.

Ее голос звучал мягко, как будто с ним слетело и напряжение всего дня. На сердце стало чуть легче. Я обняла ее – крепко-крепко, по-сестрински. Ее волосы пахли горелым воском и специями.

– Завтра все обсудим, – прошептала я, задержав дыхание возле ее уха.

Она кивнула, коротко и уверенно.

– До завтра, – бросила Сифен и исчезла в темноте, растворяясь между низкими домиками, точно призрак ушедшего дня.

Я стояла и смотрела ей вслед. Что-то защемило под ребрами – тревожное, неоформленное чувство, словно дыхание мира сбилось на долю секунды. Потом медленно развернулась и пошла домой. В домике было тихо, как в храме после молитвы. Дверь слегка скрипнула, и я осторожно прикрыла ее за собой, стараясь не разбудить Хенсу. Она уже спала, свернувшись под льняным покрывалом, дыша размеренно и спокойно.

Я разделась на ощупь и опустилась на подушку, лежащую на подголовнике. Сна ждать не пришлось – он настиг меня мгновенно, как будто только этого и ждал.

Если бы я тогда знала, что принесет завтрашний день – не сомкнула бы глаз до самого утра.