Латтанский трон

Тот, что раньше смотрел на меня – теперь глядел мимо. На его лице застыло равнодушие, убивая мою последнюю надежду. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Возможно, я ошиблась. Но я не выдала ни страха, ни сожаления.

Я встала первой без помощи стражей.

– Куда вы ведете нас?

Никто не ответил. За ними был коридор – и в нем все еще царила та же безмолвная торжественность.

Нас повели к главному выходу. Мы шли молча, не сопротивляясь, будто внутренние силы покинули нас, и единственное, что оставалось, – это смириться. Я прикрыла глаза и принялась беззвучно молиться Амону, как не делала никогда.

Когда мы вышли за пределы дворца, закатное солнце ударило в лицо ослепляющим багровым светом, густым, как кровь, и таким же вязким. Это все Нут, поглощающая своего сына, великого Амона-Ра, чтобы потом снова родить его утром. Ослепленная, я зажмурилась и потому не сразу поняла, что мы вышли на дворцовую площадь, полную молчаливых жителей Уасета.

Ни возгласов, ни проклятий, ни молитв – только взгляды. Десятки, сотни, тысячи глаз, смотрящих на нас с разных ступеней, крыш, отворенных дверей, балконов и с площади. Я видела стариков, опирающихся на трости, женщин с детьми на руках, молодых жрецов и слуг, горожан в скромных повязках и жриц в белоснежных одеждах. Их лица были напряженными, будто они боялись вымолвить хоть слово. А ведь тишина в Масерии – звук смерти.

Я представила, что среди них стоит отец Хафры и Джеди. Теперь ему предстояло пережить не только свою любимую жену, но и обоих сыновей. Эта мысль заставила меня на мгновение зажмуриться.

Нас расставили в шеренгу сбоку от входа, и тогда я увидела, ради чего все это было устроено. На бережно подложенных тростниковых циновках возвышался хебет. Его лезвие было окрашено алыми разводами заката.

И в этот момент перед моим взором снова появилась голова Сатседжет. Ее лицо – застывшее, искаженное, с глазами, в которых еще теплилась вера. Ее темные косы. Все в крови и песке. Я резко замотала головой, пытаясь отогнать видение.

Открыв глаза, я обернулась на своих друзей. Губы Хенсы не переставали шевелиться – она продолжала читать молитву, как будто каждое слово помогало ей отогнать смерть. Ее волосы пылали в лучах заходящего солнца, будто пламя агонии уже охватило ее. Хафра стоял, как камень. Его глаза были расширены, он смотрел не на толпу, а только на хебет.

Мое горло уже давно пересохло. Я вспомнила, как пыталась понять, что чувствовала Сатседжет перед своей смертью. Тогда мне казалось, что она чувствовала страх и надежду. Я же ощущала совсем другое. Горечь и стыд за то, что моя глупая смерть – это предательство. Я предала Джеди, оставив его там. И в итоге поступила так же, как мои родители. Я тоже выбрала власть, оставив его умирать в лагере врага.

Я не могла смотреть на людей, собравшихся вокруг нас. Я не могла выносить их молчание.

Онесикрат рассказывал, что в Масерии не принято устраивать публичные казни. Царице Тии и моей матери, видимо, об этом никто не говорил.

Из распахнутых ворот дворца вышла царица, окруженная охраной. По правую руку от нее шла женщина с бритой головой, одетая в простую прозрачную ткань. На ее теле были свежие, еще не зажившие signacula, продолжавшие кровоточить.

Я пригляделась – и на секунду неосознанно улыбнулась. Теперь Супругой бога стала Меритмут.

Я опустилась на колени. Не перед царицей, а перед ней. Хенса упала рядом. Толпа дрогнула – и тоже пала ниц. Краем глаза я заметила, что лишь Хафра остался стоять. Он не отводил взгляда от моей матери.

Царица остановилась перед хебетом. Она подняла руки к небу, и ее голос – высокий, резонирующий, четкий – пронесся над площадью:

– Слушайте меня, жители Уасета! – воскликнула она. – Я – Октавия, супруга Менхеперра и его наследница. Я – мать народа, жена царя, носительница его слова и духа. И я пришла не только судить, но и возродить порядок, нарушенный коварством, изменой и ложью, во имя Маат!

Толпа молчала. Ветер трепал накидку матери. Ее ладонь скользнула по животу – легко, едва заметно, но жест был настолько личным, что мое сердце кольнуло. Когда-то, будучи беременной Лоллианом, она часто делала так, как будто незаметно проверяла: жив ли он внутри. Сейчас ее рука замерла.

– Менхеперра был любимец богов, – продолжала она уже тише, но все так же ясно. – Еще когда он ходил с нами по одной земле, однажды ночью я услышала запах ладана и лотоса. Я почувствовала прикосновение не только Менхеперры, но и божества. Я приняла семя не царя, а Амона. И вот, я говорю вам: я ношу сына от него. Я ношу в своем чреве воплощение Гора.

Шепот пронесся по рядам толпы. Кто-то замер, кто-то вскинул брови. Я видела, как одна из жриц в толпе ахнула.

– И он унаследует не только трон, но и порядок, что я восстановлю. Те, кто встал против него, не останутся безнаказанны.

Голос ее вдруг дрогнул. Совсем чуть-чуть – но я услышала это. Она не могла смотреть на меня. Ее глаза метались по толпе, по небу, но только не обращались на меня.

– Предатели Масерии будут казнены, – медленно произнесла она, будто сама пыталась в это поверить. Ее глаза сверкнули, но я не была уверена, что это были слезы. Я уже ни в чем не была уверена.

Мир застыл. Словно само время на мгновение остановилось, чтобы запомнить этот момент. Ко мне подошли стражники. Они взяли меня под руки – крепко, но не грубо, будто боялись чего-то. Я не сопротивлялась. Шла, как во сне. Сзади раздался крик Хафры. Сердце сжималось, но я боялась обернуться. Хебет был все ближе. Он светился от крови заката, от предвкушения.

Я не думала о смерти. Я думала о ребенке, которого она носила. Предаст ли он свою мать, когда вырастет? Станет ли другим? Или будет таким же, как она – полным решимости, но с сердцем, в котором нет места любви?

Я думала о Меритмут. Верила, что она поможет моей матери мудрым советом. Может, будет помогать и с воспитанием будущего правителя.

Думала о Хенсе с Хафрой. Верила, что они найдут способ спастись.

Снова и снова думала о Джеди. О том, как он смотрел на меня. Как верил в меня. Как спас мою жизнь. Как взял меня за руку во время казни Сатседжет.

Если мне суждено умереть – пусть моя последняя мысль будет о нем.

Я сама опустилась на колени. Колени коснулись пыльной доски, изъеденной временем и кровью. Солнце все багровело и багровело – уже заранее скорбело. Я обернулась в последний раз.

Мать стояла, словно высеченная из камня, но взгляд ее скользнул в сторону. Как будто она не могла смотреть в лицо собственному решению.