Латтанский трон

«Я – тот, кто был между Гебом и Нут. Я видел их слезы, и влага напоила землю. Я слышал их зов – и вот восходит солнце», – всплыли в голове слова, которые сегодня прочитал вслух Онесикрат.

Это была последняя мысль, которая посетила меня перед тем, как я провалилась в глубокий сон.

Очнулась я уже в седле. Лошадь мерно покачивалась подо мной, Хафра сидел позади, обхватив меня руками, чтобы я не упала. Его грудь – теплая, крепкая – прижималась к моей спине. Ветер вбивал песок в кожу. Солнце палило в затылок. Мы ехали быстро, галопом.

Я не обернулась. Не хватило сил. Только спросила:

– Сок ибджат и мандрагора?

Хафра молчал. И когда я уже подумала, что ветер заглушил мои слова, все же отрывисто ответил:

– Да. Я знал, что по-другому ты не уйдешь.

Что по-другому я не брошу своих? Это он имел в виду? Я была на него зла, но поделать ничего не могла.

«Главное теперь – не потеряться снова», – шептал мне в последнюю ночь Джеди.

Сколько мы ехали, я не помню. Время слилось в одну длинную полосу. Мы останавливались лишь пару раз – у колодца. Еды не было. Отдых был коротким, неуютным. Задача была добраться до Уасета как можно скорее.

Но предательство матери – как ни странно – заботило меня меньше, чем потеря Джеди. Я чувствовала себя предательницей.

«Мы уйдем отсюда вместе», – сказала я ему на арене.

Ночью мы ехали медленней. Лошади устали, и мы остановились у очередного колодца. Хенса гладила уставших животных и тихо молилась. Хафра очень быстро заснул. Я смогла лишь ненадолго провалиться в свои кошмары, и то благодаря остаточному действия снотворного, сваренного юношей.

Перед рассветом, в неспокойной полудреме, я все же взяла себя в руки и спросила:

– Что случилось после того, как я отправилась к отцу?

Я все же царица. Ну почти. Как бы то ни было, я несу ответственность за весь народ Масерии. Что бы в моей жизни ни происходило.

Хафра не спал. Он стиснул кулак, а носком сандалии пнул песок.

– У этой живой мертвой… был план с самого начала, – процедил он. – Записка, которую ты получила, была подделкой. Она отправила тебя к отцу. Но перед этим – послала ему гонца. Предупредила, что ты едешь, тем самым отвлекла и тебя, и его. Мы до сих пор не нашли того, кто ей помогает.

Он умолк. Тишина была звенящей.

Тогда заговорила Хенса:

– Мне кажется, что в ту ночь в Институте… – она не уточнила, о какой ночи говорит, – это было и не нужно, – она пообещала Верховному жрецу власть. Уже тогда она знала, что ты поверишь ей и покинешь город. Все было просчитано. Потому он так быстро согласился.

Я опустила голову. Что-то мешало мне верить во все это.

– Только вот Менхеперра она убила сразу, как он пришел к власти. И дня не прошло, – сказал Хафра, глядя куда-то в сторону. – Стала его единственной наследницей. У твоей матери совсем нет сердца.

Слова повисли в сухом воздухе, как удар плети. Кони заржали, будто уловив напряжение. Я судорожно вдохнула, но воздух не наполнил грудь, а словно впился в нее жаром.

Убила Менхеперра.

Но как? Это же моя мать. Я знала ее всю жизнь. Я любила ее. Любила, как умеет любить дочь, которая верит, что мать защитит, направит, примет, хоть моментами она и была строга и немного глупа, как это подобает хорошей жене.

А теперь ее образ искажался, как отражение в реке.

Familia super omnia.

Семья превыше всего.

Кто это говорил? Отец.

Перед взором всплыло его лицо – спокойное, упрямое. Что же… они с матерью, выходит, достойны друг друга. Оба готовы убивать и предавать ради трона. Ради власти.

– Как вы вообще оказались в Лептисе? – катая песчинку на языке, спросила я, чтобы прервать собственные рассуждения. Они становились слишком громкими.

– Мы спрятались в Институте, – ответила Хенса. Она говорила быстро, почти торопливо. Губы ее сильно обветрились. – Сразу, как началась вся эта история. Надеялись, что ты скоро вернешься. Но когда пошли слухи о смерти Верховного жреца, мы сразу выдвинулись за тобой. Больше ждать было нельзя.

Я посмотрела на нее. Она сидела неровно, будто каждое движение причиняло ей боль. Хрупкая, в легионерской форме, вся в пыли и поту. На щеках и руках плясали ожоги от солнца, веснушки собрались плотными гроздьями. И все же – она держалась. Без подготовки, без еды. Только необъяснимым упорством и верой в помощь богов. И в меня.

– У вас есть план? – спросила я.

Хафра с Хенсой переглянулись. Мне не нравились эти их взгляды. В них было и молчаливое согласие, и страх, и растерянность.

– Нет, – наконец тихо выдохнула Хенса.

– Но и ничего не предпринимать мы тоже не можем, – медленно сказала я, разглядывая небо.

Дальнейший путь по пустыне был так же тяжел, а дни продолжали сливаться в один долгий, пульсирующий миг. Солнце безжалостно пекло. Не щадило ни кожу, ни разум. Лишь изредка поднимающийся ветер немного облегчал ситуацию.

Кони шли все медленней и все чаще спотыкались. Мы не разговаривали. Слова сохли на языке еще до того, как рождались.

Иногда я бросала на Хенсу обеспокоенные взгляды – ее нежная кожа была совсем не готова к такому путешествию, и веснушки слились в одно красное пятно. Но она не жаловалась. А Хафра… Он лишь изредка проверял, все ли у меня хорошо, а в остальное время его взгляд был устремлен только вперед. В нем было нечто от волка: настороженность, терпение, скрытая ярость.

На третий день, когда солнце поднялось в зенит, мы увидели Уасет. Он возник как мираж, сперва – легкий контур, переливающийся от жары. Мы почти добрались.

Кони почти падали. Их бока часто вздымались. Мы слезли с них и пошли рядом. Я чувствовала, как дрожат мои колени.

Я не знала, что делать. Никто из нас не знал. Мы были голодные, уставшие, покрытые пылью и немотой.

Единственное, за что я была благодарна своим соратникам, так это за то, что они ни разу не предложили план по убийству моей матери. Хотя я видела по их глазам: такая мысль была.

А я… все еще надеялась. Надеялась, что с ней можно будет договориться. Что в этой жестокой мегере осталась женщина. Моя мать.

Но прежде, чем мы достигли стен города, перед нами, словно выросшие из песка, возникли стражи.

Их было двенадцать. В белых схенти

[43]

[Масерская набедренная повязка.]

, покрытых пылью, с хопешами наперевес. Ни звука, ни крика, ни топота. Они ждали нас. Это были не просто караульные, это были царские стражи, оставшиеся во дворце по приказу ваджа.