Латтанский трон

Глава XIII

Ослепительное солнце било прямо в лицо, а ветер хлестал по щекам и швырял в рот песок. Я чувствовала его везде – между зубами, под веками, в волосах. В виске пульсировала резкая, глухая боль, глаза не слушались, будто запечатанные воском.

Я застонала. Попыталась сесть, но тело не подчинялось, как будто кости были налиты свинцом.

Где-то рядом звучал голос. Приглушенный, встревоженный, но, как только я подала признаки жизни, он умолк. Чьи-то сильные руки подхватили меня, помогли сесть. Я дрожала всем телом. Глаза открывались неохотно, и все вокруг плыло.

Первое, что я увидела – словно в бреду, – были слипшиеся от пота медные волосы и серые глаза. Пронзительные. Хенса.

Я моргнула. Не сон?

Рядом кто-то сжал мою руку – тепло, крепко, живо. Я повернула голову и увидела Хафру. Он улыбнулся, и его ладонь нежно откинула волосы с моего лица. Но они не поддавались – липли к щекам, путались. Он смотрел на меня, будто не верил, что я жива.

Я обняла его, все еще не понимая, реален он или нет. Вокруг было слишком тихо. Слишком неестественно.

– Наура… – Хенса подалась вперед. – Во имя Амона, выпей это.

Она протянула бурдюк из дорогой кожи. Я послушно сделала глоток. Горечь обожгла язык, в нос ударил запах трав. Я поморщилась.

– Что это?

– Тебе станет легче, – сказал Хафра, и в голосе его, хриплом и усталом, была такая забота, что все во мне дрогнуло.

Я выпила все. Глоток за глотком.

Пелена перед глазами начала рассеиваться. Пульс в висках притих. Я подняла голову и огляделась. Перед нами тянулась пустыня – бескрайняя, выжженная. Два латтанских коня, опустив головы, переминались с ноги на ногу. Справа на горизонте вырастала крепость Лептиса – белесые стены, словно из костей. На земле валялись два шлема.

Все вспоминалось медленно, как будто кто-то разматывал тугую нить памяти. И вот – как камень с небес – одна мысль.

Джеди.

Я попыталась встать, слишком резко, и тело отозвалось острой болью. И все же мне хватило сил, чтобы вырваться из рук Хафры.

– Где Джеди? – Мой голос дрогнул.

Никто не ответил. Лица молодых людей побледнели, и они переглянулись.

– Где. Джеди. – Я качнулась.

Хенса медленно подняла на меня глаза и ответила осторожно, понимая, что каждое ее слово бьет по мне ножом.

– Твоя мать захватила власть. Сейчас тебе нужно быть в столице.

Ноги стали ватными. Я медленно опустилась на колени, песок просачивался под гладиаторскую форму. Все внутри замерло.

Мать? Захватила? Это же… невозможно. Все это – нелепый сон.

Я схватилась за голову, сжимая волосы так, что кожа на висках заныла.

– Где Джеди?! – заорала я, повернувшись в сторону Лептиса. Голос стал хриплым. Я встала на ноги, попыталась бежать – к белым стенам. Но ноги подкосились, и я рухнула обратно, в пыль и горячий песок.

– Где Джеди… – Теперь это был шепот. Губы почти не шевелились. Ветер ласково пытался стереть слезы с моих щек.

Перед тем, как темнота накрыла меня снова, я ощутила прикосновение. Хафра склонился надо мной. Его губы шевельнулись, и я услышала:

– Мы за ним обязательно вернемся.

Онесикрат задержал меня допоздна. Мы читали масерские тексты о рождении мира, о первозданном океане и дыхании богов. Я сидела как зачарованная и не заметила, как наступила ночь. Только прощаясь со своим учителем, я ощутила, насколько устала. Когда я наконец вышла в коридоры дворца, я заволновалась: вдруг Лоллиан уже уснул. Но едва я открыла дверь в его покои, теплый полумрак встретил меня шепотом. Лампы были погашены, но из-под одеяла доносился уверенный голос:

– Нет, она придет! Она обещала!

– Уже поздно, Лоллиан, – успокаивала его Лулла, пухлая девушка с круглым лицом, в котором пряталась тень недавнего горя. Пару месяцев назад она потеряла ребенка, и с тех пор вся ее материнская забота была посвящена Лоллиану. – В такое время хорошие наследники уже спят.

Я тихо прикрыла за собой дверь. Лулла обернулась – и на ее лице появилась слабая улыбка. Я благодарно кивнула.

– Я же говорил! – засиял Лоллиан. – Наура всегда сдерживает обещания!

Лулла бесшумно вышла. Я села на край ложа и уронила голову на подушку рядом с братом.

– Ложись скорее, – устало пробормотала я. – Онесикрат сегодня пытался замучить меня текстами до смерти.

Лоллиан послушно устроился под одеялом, глаза у него горели.

– Может, тогда расскажешь мне его историю?

Кивнув, я зевнула, закрыла глаза и тихо начала:

– Вначале был Нун – безмолвный океан, в котором не было ни звука, ни света. В нем покоилось ничто. Из этой бездны поднялся Атум, саморожденный, вечный. Он задышал, и из дыхания своего сотворил Шу – воздух и Тефнут – влагу. Шу и Тефнут породили двоих: Геба – теплого и тяжелого, как земля, и Нут – легкую, прозрачную, как небо. С этого момента они были неразлучны. Их тела лежали в бесконечных объятиях, сливаясь во тьме. Но Атум взглянул на них – и сказал: «О Шу! Раздели их, чтобы сотворить путь для света и дыхания, ибо тесно сомкнулись Нут и Геб, и скрыто солнце между ними». И тогда Шу, повинуясь, поднял Нут вверх, вытянув руки, чтобы удержать ее тело. Тогда Нут изогнулась вечной аркой над своим любимым. А Геб остался внизу, простираясь под ней. И все же они нашли способ касаться друг друга пальцами рук и ног.

Я замолчала, ощущая, как дремота накатывает на меня тяжелой волной. Лоллиан что-то сонно промычал.

– Он плакал, – шепотом продолжила я. – Геб рыдал, потому что больше не мог дотянуться до любимой. Он звал ее ветрами, сотрясался землетрясениями от тоски. Каждый вечер он наблюдал, как она проглатывает солнце – и рождает его снова на рассвете.

Я повторила строки, что запомнились мне из чтения Онесикрата:

– «Нут, небесная мать, та, что укрывает своих детей телом, Да придет она к тебе, Геб, не как жена, но как небо твердое, И да будет ее голос в дыхании твоих полей». Но даже в разлуке их любовь не угасла. Из их тайного союза, заключенного до того, как Шу поднял ее к звездам, родились дети: Осирис, Исида, Сет, Нефтида и Гор. И в каждом из них осталась капля той любви, что была первичной, как сама материя.

– И что… – зевнул Лоллиан, – они больше никогда не будут вместе?

– Они разлучены навсегда, – прошептала я, на ощупь укрывая его одеялом. – Но каждый вечер, когда небо склоняется к горизонту, Нут вновь тянется к Гебу. А утром он снова вспоминает ее тепло. И начинается новый день.