Латтанский трон

Я окинула взглядом Теренцию – в ее глазах отражалась тревога. Я медленно встала. Мне было уже все равно, куда меня ведут. Лишь бы Джеди был жив.

Мы шли по дому. За окнами алело солнце, отбрасывая тени на фрески: фигуры на стенах будто оживали и следили за мной. Мы подошли к двери, вырезанной из ясеня, украшенной вставками из бронзы. Один из стражей взглянул на другого, и оба пропустили меня вперед.

Я вошла.

Большая библиотека. Пол – полированный черный мрамор, стены от пола до потолка прорежены полками с пергаментами и свитками. Запах старого папируса, сухих трав. В углу стояла бронзовая статуя Афины с копьем. Свет ламп бросал желтое мерцание на высокие своды, где в кессонах прятались позолоченные орлы. На диване, в багровой тунике, сидел отец. Читал знакомый мне свиток. Его лицо было спокойно, губы едва шевелились.

– Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει

[31]

[Все течет, все меняется (перевод с эльдерского).]

, – сказал он, не оборачиваясь.

– Когда Гераклит это говорил, он не знал о твоей любви к нему, – ответила я, стоя на пороге.

Он усмехнулся, наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось старше при таком свете.

– Это не любовь. Он мой проводник на пути к познанию, – ответил он. – Хотелось бы, чтобы ты это понимала. Чтобы ты… понимала меня.

Я вошла без приглашения медленным шагом, не сводя с него взгляда.

– Не к добру людям исполнение их желаний, – сказала я, цитируя его любимого «плачущего» философа.

Он рассмеялся, как будто все это было игрой. Как будто не он бросил меня в темницу на перевоспитание. Как будто мы до сих пор семья.

Все вокруг будто размывалось – фрески, мозаики, орнаменты. Остались только я, он и осознание того, как далеко все зашло.

– Сколько дней? – спросила я наконец.

– Лишь четыре, – спокойно ответил он.

Я переступила с ноги на ногу. В теле поселилась слабость, как после болезни. Четыре дня – а казалось, прошла вечность.

Он вновь опустил взгляд на свиток. Молчание тянулось, как нить, готовая порваться. Минута. Вторая.

– Должно знать, – наконец сказал он, – что война общепринята, что вражда есть δίκη

[32]

[Закон (элд.).]

и что все возникает через вражду и взаимообразно.

Я знала, что он имеет в виду. Улавливала каждый слой его мысли, для этого отец и приставил ко мне Онесикрата. Но знание не помогало проглотить страх и унижение, которое я испытывала. Я сглотнула. Сжала кулаки. Подошла к нему вплотную, не отводя взгляда от его лица, хотя каждая часть моего тела сопротивлялась.

Он не шелохнулся. Смотрел сквозь меня – как будто я была призраком, которых он привык отпускать. Но временами взгляд все же фокусировался, и в эти мгновения я ловила себя на мысли, что все еще боюсь. Он казался почти умиротворенным – словно все уже было решено.

Я опустилась на колени и низко склонила голову, будто он все еще был императором. Кровь стучала в висках.

– Прости меня, отец, – прошептала я, борясь с тошнотой. – Во имя богов, прости меня. Дочерь свою. Кровь свою.

Я коснулась лбом его ноги, и он позволил этому случиться. Услышала, как он медленно сворачивает свиток – пергамент зашуршал, как сухие листья. Он положил его на резной столик и глубоко вдохнул.

– Дочь, – сказал он тихо, и его голос стал не таким, каким он звучал на собраниях Сената или перед легионами. – Я не говорил тебе этого. И матери твоей – нечасто. Но вы моя семья. И я люблю вас. Не меньше, чем свою страну.

Он положил ладонь мне на голову, гладя мои влажные волосы. Я не дрогнула – не могла себе позволить, хотя все внутри противилось этому.

– Я прощаю тебя. Конечно, прощаю. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он крепко взял меня за подбородок и заставил поднять лицо. Его пальцы были холодными, сильными и шершавыми. Не моргая, я смотрела в его глаза – темные, бездонные. Ничего не ощущала – только гул в ушах. Он наклонился и, почти не касаясь, поцеловал меня в лоб. Так он не делал никогда.

– Отправляйся в Роул, пока все не кончится, – сказал он. – Сегодня же отдам приказ.

Мое сердце обожгло холодом.

– Отец, нет, прошу! – Я вцепилась в его тунику, сжала ладонь на его колене. – Прошу тебя, дай мне… исправиться. Дай мне доказать свою верность. Я погибну там в бездействии… Я умру, отец, прошу.

Он смотрел на меня с легкой усмешкой. В глазах проявилось узнавание.

– Как же ты похожа на меня, Наура, – пробормотал он. Его голос вдруг стал почти отеческим, и это ранило меня сильнее, чем равнодушие.

Он встал и поднял меня с колен. Мир качнулся, в глазах потемнело от волнения.

– Familia supra omnia

[33]

[Семья превыше всего (лат.).]

. – Отец произнес эту фразу, как клятву. – Я дам тебе шанс.

Он подал мне руку и повел к двери. Кивнул стоявшим в коридоре преторианцам – те поняли без слов. А сам, не попрощавшись, исчез в библиотеке, растворившись среди теней и запаха пыльных свитков.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

Мужчины, конечно, промолчали.

Когда мы вышли из дома, закат уже окрашивал небо в цвет запекшейся крови. Дом отца, скорее всего, пожалованный ему, как наместнику Латтании, был построен со вкусом: мозаичные полы с охотничьими сценами, фонтаны в атрии, колонны из местного песчаника. Снаружи стояли в ряд облитые маслом факелы, горящие ровным пламенем. Три черных жеребца поджидали у мраморной лестницы, привязанные к постаменту со статуей богини Виктории.

Один из преторианцев молча подал мне руку, помогая забраться на лошадь. Спина ныла от напряжения, когда я уселась в седло. Мы тронулись в путь – выехали с территории и свернули на боковую улицу, избегая центра.

По ночам в Лептисе было свежо. Золотой свет факелов отражался от стен, украшенных барельефами. Продавцы сворачивали лавки, женщины ухаживали за домашними алтарями. Мы проезжали мимо храмов и остывших терм, мимо пьяных легионеров и рабов, несущих пустые корзины. Я теряла ощущение времени. В ушах шумела кровь.

Путь оказался долгим. Мы медленно продвигались к окраинам, а я все волновалась о том, как мне найти Джеди. Я не думала, что расстояние окажется таким – но оно тянулось, как наказание. Мы ехали в молчании. Я старалась держаться прямо, но чувствовала, как подкашиваются колени, даже в седле.

Город постепенно рассыпался – остались лишь редкие домики, виноградники, неблагоустроенные участки земли. Над горизонтом поднимался дым от костров.