Латтанский трон

Он был высок, но казался сгорбленным. Его руки и белоснежные льняные одежды были перепачканы в крови – не его собственной, а царской. За ним шла моя мать, поддерживая его под локоть. Она опустила взгляд и не поднимала его до самого конца. Видимо, Хафра все-таки уговорил жреца. Или пригрозил. Или – я даже не хотела предполагать – показал что-то в храме, что убедило его больше слов.

Когда он остановился в проеме, наступила тишина, такая, что можно было услышать, как в саду качается от ветра финиковая пальма.

Менхеперра поднял руки. Голос его был хрипл, но слова звучали, будто их произносил сам Амон:

– Слушайте, люди Масерии! Слушайте, стражи и почитательницы! Отныне и вовек – да будет записано в Зале Двух Истин! – Он сделал вдох. – Та, что стоит перед вами, названа Амоном и Гором. Та, чья рука пала на царя, была направлена не Исефет, но волей богов.

Люди затаили дыхание. Я дрожала, но старалась глубоко дышать.

– Наш прежний повелитель отвернулся от богов, разрушил храмовый порядок, обесчестил союз между небом и землей. Он осквернил ритуалы, нарушил покой предков, пренебрег законами Маат. И за это – пал.

Он сделал еще шаг, и голос его стал громче:

– Наура, чужеземка по рождению, но избранная по сердцу, услышала голос богов. Она дочь бога. Она принесла жертву, которую не решился бы принести ни один наш воин. Ее дух испытан, ее слова исполнены истины. Да будет она вознесена! Да примет она Белую и Красную короны! Да будет она признана Дочерью Ра, Царицей Масерии!

Я онемела. Стражники рядом со мной воззрились на своего ваджа. Вся площадь молчала.

Меритмут первая опустилась на колени, потом – все хенеретет. За ними, как волна, остальные почитательницы – все, кто был на площади, склонили головы, кроме стражников. Я услышала, как Хенса со связанными руками обеспокоенно выдохнула и, встав на колени, коснулась лбом земли. Я неосознанно метнула взгляд внутрь храма – Хафра тоже стоял, преклонив колено.

Сердце стучало, как тимпан в погребальной процессии. Мне казалось, что я обманываю их всех. Я лгала, я убила, я использовала страх и веру – но теперь… теперь это становилось истиной.

Вадж подошел ко мне. Его лицо было каменным. Он опустился на колени, не сводя с меня взгляда. Это было не признание – это было испытание. Он изучал меня, будто хотел понять, кто перед ним: самозванка или спасительница. И когда он все же опустил голову, все стражники вслед за ним сделали то же самое.

В этот момент, в веневет великого страха и безмолвной силы, когда в храме лежали тела, а над Уасетом восходило солнце, – я стала новой Царицей Масерии.