Латтанский трон

Но тут все снова изменилось. Свет стал плотным, как ткань. Пространство расширилось – и я оказалась в зале двойной истины – Маати. Он был просторным, и все же я могла видеть каждое лицо, присутствующее здесь, каждый предмет одновременно. Но не могла подойти ни к одному. Не могла ни к чему прикоснуться. Могла только присутствовать и смотреть.

Вот очередь из масерцев, вот Меритмут – стоит прямо посередине, с обнаженными плечами и лицом, отрешенным, как у того, кто уже больше не принадлежит живым. Вот зеленокожий мужчина с короной Атэф на голове – Осирис, Владыка Вечности. По бокам от него – сорок два судьи, каждый воплощающий одно из имен Маат. Я знала каждого. Не потому, что учила их с Онесикратом, а просто потому, что знала. В тот момент я понимала и знала все.

В центре зала возвышались весы, поблескивающие в плотном свете. На одной чаше лежало сердце Меритмут – не плоть, а сгусток истины, сердце, в котором были запечатлены ее поступки, ее желания, ее слабости. На другой – перо Маат. Оно излучало справедливость, и свет от него слепил мне глаза.

Инпу, шакалоголовый судья, стоял у весов, удерживая их за перекладину. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня и сквозь всех, находящихся вокруг.

– Ты клянешься, что не отвергала Маат? – спросил один из судей. Его голос разнесся по залу так, что услышал каждый.

И Меритмут ответила:

– Я не совершала неправды. Я не осуждала напрасно. Я не возносила себя над иными.

Она говорила спокойно. Она знала, что говорит.

Инпу отпустил перекладину. Я затаила дыхание – если вообще можно затаить его во сне, в Дуате, во времени между времен.

Весы остались неподвижны. Не качнулись. Не дрогнули.

В углу Амат – пожирательница сердец – разочарованно заскулила и зарылась своей крокодильей мордой в косматые львиные лапы.

– Справедлива перед Маат. Да будет ей путь! – произнес Тот, кивая своим тонким клювом.

И тогда зеленокожий Осирис открыл глаза.

Он не говорил, но зал наполнился звучанием. Не звуком, не словом – самой сутью истины. Как если бы весь этот свет, сама Маат, весь смысл бытия пронесся сквозь всех, кто был здесь. И через меня – тоже.

Рядом возникла Хатхор. Она все время была рядом, но сейчас я увидела ее. Лицо ее сияло, и волосы ее блестели.

– Время возвращаться, Тамэри, – сказала она.

Тамэри.

«Возлюбленная Земли».

Я последний раз окинула взглядом Меритмут. Та стояла спокойно. Она не повернулась ко мне, но я знала – она чувствует. Она знает, что я здесь.

Я удовлетворенно кивнула.

И села в постели, ослепленная утренним солнцем.

Там не было моей мамы. Там не было Джеди.

Я засмеялась.

Глава XVI

Хафра сел рядом и мягко провел ладонью по моей спине. Его карие глаза в утреннем свете становились янтарными – как потемневший мед. А я все смеялась. Смех рвался из груди, как дыхание после слишком долгой речи. Он обнял меня, и его руки сжимали меня все крепче, пока дрожь в моих плечах не стихла.

– Хочешь… перенесем коронацию на день позже? – спросил он неожиданно.

Я подняла на него глаза и кивнула, улыбнувшись. Эйфория еще шумела в венах, как быстрая река. Я вскочила, зашагала по комнате, как будто стены были слишком тесными для меня, как и весь этот мир.

Хафра провел рукой по лицу, стараясь стереть остатки сна и понять, что происходит.

– Нам нужно отправить послов в Аштеррет. Отец уже пытается переманить их на свою сторону. И в Бходихию. Нам нужно выдвигаться на Латтанию как можно скорее. Мы должны напасть первыми. Нам нужно… нужно…

Он прервал меня – поймал за руку, потянув обратно к постели, и я, споткнувшись, села рядом.

– Тише, Наура. – Он взял мои ладони так бережно, будто они были керамическими. – Тише.

Тамэри.

Но я не поправила.

– Я понимаю, ты пережила потрясе…

– Нет! – Я вырвала свои руки, будто обожглась. – Ты не понимаешь!

Он отпрянул не телом – взглядом. Пытался угадать, где проходит та грань, которую он не имеет право перейти.

– Что не понимаю? – спросил тихо. Он не сказал, но было видно, что начал задумываться о моем безумстве. Но я была в порядке. Безумны были все, кроме меня.

– Джеди жив! Я должна вернуться за ним. Я дала слово. Я обещала…

Хафра на мгновение замер. Лишь веки немного дрогнули. Он смотрел на меня долго. И кажется, в этот момент увидел все. И понял все раньше, чем я.

Он чуть отстранился, будто холод вдруг прошел по его плечам.

Потом медленно приложил руку к своей груди.

– Он мой брат. Я тоже хочу вернуть его. И я сделаю это, не только ради тебя, но и ради себя. Клянусь своим сердцем, Наура.

Он не добавил – «во что бы то ни стало», но я знала это и так. Знала по меду в его глазах. По тому, как надрывисто он глотнул воздуха, прежде чем начать говорить.

Я смотрела в его глаза, почти светящиеся, и видела там отражение другого лица. Других глаз.

Я видела в нем Джеди.

Он поцеловал меня, скрепляя клятву. Его губы были теплыми, как и в последний раз, когда они целовали меня. Я позволила этому повториться.

Слуги вошли неслышно, словно ветер между колонн. Один из них нес серебряный поднос с яствами: инжир, лепешки с медом, копчености, гранат, разрезанный пополам, теплое молоко, которое я сразу отставила. Мы ели, не покидая постели, лениво, медленно. Хафра ел осторожно, стараясь не проронить ни крошки, но получалось это у него плохо.

Когда трапеза подошла к концу, я притянула к себе подушку и откинулась, сложив руки на животе. Хафра глянул на меня, довольно, почти нежно. Я сделала знак служанке, молодой, с глазами как у газели:

– Принеси папирус и коллам, – попросила я, не вставая.

Она склонилась в поклоне и двинулась прочь на мягких ногах. Краем глаза я заметила, как Хафра отвернулся, когда другие слуги, не поднимая глаз, забирали посуду, не в силах привыкнуть к тому, что кто-то делает что-то за него. Будто он каждый раз собирался встать и помочь – и каждый раз сдерживал себя.

Когда служанка вернулась, я развернула папирус и начала писать – медленно, тщательно. Краска ложилась густо, от нее пахло смолой. Через пару минут я передала свиток Хафре. Он взял его осторожно и, нахмурившись, прочитал. Уголки его губ дрогнули.

– Что? – спросила я, приподнимаясь на локтях.

– Ты пишешь иероглифами. Как на стенах. – Он ухмыльнулся. – Даже жрецы так не пишут.

Я насупилась.

– А что не так?