Латтанский трон

Под «всем» он имел в виду… расчистку площади? Унесение с нее тел?

Я снова кивнула.

– Похороните Меритмут достойно. Она пыталась спасти меня, зная, что это будет стоить ей жизни.

– Да, царица.

Меня проводили в покои – прохладные, просторные, уже знакомые. Слуги тихо ждали меня у входа. Они сняли с меня кровавую гладиаторскую форму, обмыли водой с лотосом. Потом еще и еще. Мне хотелось, чтобы они ушли, но не было сил сказать им и слова. Масерки натерли мою кожу маслом, но я все еще ощущала маленькие песчинки по всему телу.

Меня одели в легкие просторные одежды цвета слоновой кости. Волосы заплели в косу. Я не говорила. Они тоже молчали.

На низком столике уже стояла еда, но от одного запаха мутило, хоть я и не ела несколько дней. Я глотнула воды – и стало еще хуже.

Кровать, застеленная свежими льняными простынями, все еще была чужой. Сколько ночей провела в ней моя мать? Думала ли она в этих стенах о смерти царицы Тии? Царя Небтауи? О моей?

Я легла и натянула на себя покрывало, как саван. Шелк, обшитый золотыми нитями, пах благовониями и чем-то знакомым – может быть, мамой.

За окнами шелестели финиковые листья, где-то далеко слышались чьи-то приказы.

Я свернулась клубком. Пряталась не от темноты – от мыслей. От воспоминаний. От вопросов, на которые не будет ответов.

Мама. Она предала меня. И даже не посмотрела мне в глаза, пока не поняла, что умирает. Но я все равно помнила, как ее руки обнимали меня в детстве. Как она изредка, напившись мульсума, гладила мне волосы перед сном, как называла меня дочерью своего отца, когда ей что-то не нравилось.

Я помнила ее взгляд в последние мгновения. В нем был испуг и… сожаление? Ужас? Я не знала. Но мне казалось, что она все же осознала. Что-то осознала.

Я понимала, что все равно ее люблю.

Я заскулила, вцепившись пальцами в шелк.

Слезы были беззвучными, но обжигающими. Они стекали по вискам, оставляя за собой соленые дорожки.

Я зажмурилась, но перед глазами встала Меритмут. Она снова подняла нож, снова закричала, снова рухнула рядом с мамой. Стойкая Меритмут. Настоящая мать Масерии. Ее кровь была на моих руках.

Я задыхалась от этого.

Что почувствует отец, когда узнает? Что скажет он, когда узнает, что его верная жена, его вечная союзница, оказалась предательницей?

Я не заметила, как провалилась в сон – такой же вязкий и густой, как кровь на пальцах. Холодный, рваный, он обрушился внезапно. Шум толпы. Руки в крови. Голоса становились все ближе, пока один, настойчивый и тихий, не стал различимым. Кто-то звал меня по имени.

Не успела я понять, чей это голос, как пришел Хафра. Сил открыть глаза не было. Он лег рядом и осторожно обнял меня. Я ощущала затылком, как он что-то шепчет, прижимаясь лбом к моим волосам, но ничего не слышала – я снова заснула и провалилась куда-то глубже.

Сон стал чернильным. Без звука. Без света. Без тела. Лишь сознание. И из этой пустоты возник знакомый голос. Меня не было, но голос звучал изнутри:

– Я – Амон, скрытый, сокровенный, тот, кто скрывается, но видит все. Я вижу твою ба, странницу с Запада. Сегодня я поведу ее путем истины, через Дуат, где судит Маат, где весы истины не знают милости.

Я открыла глаза и увидела себя: я лежала на той же постели, в тех же покоях, но смотрела на все со стороны. Лицо мое было спокойно. Хафра лежал рядом, прижимая меня к себе так крепко, будто я могла сбежать. Его руки дрожали от напряжения даже во сне. Я махнула рукой – и вместо них увидела пестрые и переливчатые крылья.

Я умерла?

Что-то острое разрезало воздух. Через этот узкий порез сочился свет – алый, как кровь на закате. И из этого света вышла женщина.

Краше любой живой. На ней был масерский парик, перевитый золотой сеткой, лицо благородное, с глазами цвета нефрита. Коровьи уши, слегка подрагивавшие при каждом ее шаге, не вызывали страха и отвращения – только благоговение. Кожа сверкала от масла, на запястьях и щиколотках – браслеты, звенящие музыкой жизни. Ее платье из оранжевого льна обтягивало округлые бедра и подчеркивало ее загар.

– Я – Хатхор, владычица Запада, проводница ба. Не бойся, дочь Запада. Ты пройдешь тем путем, которым ступают только ахи – оправданные мертвые, – услышала я, но губы женщины не двигались.

Слова звучали прямо в моей птичьей груди. Она шагнула обратно в разрез, мысленно зазывая меня с собой. Я махнула крыльями и влетела внутрь.

Времени не существовало, и при этом я ощущала его физически. Я находилась одновременно в прошлом, настоящем и будущем, во всех пространствах одновременно. Дуат не имел формы.

Сначала – пустота. Затем – ревущий жар, будто я летела над жерлом вулкана. Пространство извивалось, как тело Апопа. Реки – из огня, не имевшие истока, на берегах – змеи с пылающими глазами, свернувшиеся кольцами. Охранники с лезвиями вместо рук ждали у врат.

Хатхор склонилась к моему уху и прошептала:

«Имя твое – Тамэри».

Божественная воля коснулась моего сердца, и само мое птичье тело стало легче.

Я прошла сквозь врата, и клинки не коснулись меня. Я знала: имя защищает, как и в надписях в масерских гробницах: «Имя не исчезнет, если его вспомнят. Имя есть жизнь».

Мир вдруг перевернулся. Барки, плывущие задом наперед. Звезды – на земле. Мертвые – вверх ногами. Некоторые взывали:

– Тамэри! Помни меня! Не дай живым забыть меня!

Некоторые исчезали прямо на моих глазах. Я ощущала их жажду памяти и вечной жизни всем телом.

Потом я увидела огненное озеро. Оно пульсировало жаром. Я не могла пролететь над ним, не спалив себе крылья.

Хатхор нашептывала мне тайные знания и защитные заклинания, большую часть из которых я не смогла вспомнить позже. Как бы ни пыталась.

– Я знаю имя повелителя огня! – выкрикнула я. – Я не обожжена! Пусть будет мне путь в Доме Пламени!

И жар отступил под гнетом моих слов.

Пролетая над старым домом, я спикировала вниз. Дерево, из которого он был сделан, почернело, а стены покосились, будто он и вовсе был заброшен. Я пролетела сквозь него. На стенах висели головы мертвых. Но глаза их были живы. Они хором заговорили:

– Чего ты ищешь, живущая? Кто послал тебя?

Я не обернулась к Хатхор. Ее нигде не было видно, но я чувствовала ее присутствие. И вот я уже знала, что отвечать:

– Я не преступала Маат. Моя ба чиста.

Их глаза потухли, и я вылетела наружу из противоположного окна.