Латтанский трон

Ифаат. Да, физическая подготовка у меня была, но уж точно не акробатическая. Да и танцы у меня на родине не были особо популярны среди высших слоев общества. Оставались только хесит. С музыкальными инструментами у меня тоже было туговато: когда-то в детстве меня заставляли учиться играть на тибии – латтанском духовом инструменте, – но после того, как я начала стрелять из него камушками во всех подряд, мама настояла, чтобы его у меня изъяли. Не помню, чтобы это меня сильно расстроило.

Но я даже не подозревала, на каких инструментах играют здесь, в Масерии, поэтому рассчитывать на какой-нибудь местный аналог было бы глупо. Я медленно выдохнула. Как любил говорить мой грамматик: «Пока дышу – надеюсь».

Только я решила уточнить у Сифен про местную музыку, как она шикнула на меня. Я вначале оторопела, не ожидая такой грубости от этой хрупкой девушки, но, проследив за ее взглядом, сразу все поняла.

Толпа утихла. В полной тишине у входа в храм показалась женская фигура. Как только она вышла из тени богов, на нее упал алый отблеск заката, который одним быстрым мазком окрасил ее белое платье. Бритая голова женщины, как и все остальное тело, включая лицо, было покрыто темными рисунками.

«Signacula in corpore!»

[9]

[Знаки на теле (лат.).]

– удивилась я. У нас дома клеймили рабов или беглецов. Но ни один приличный человек никогда не опускался до того, чтобы написать или нарисовать что-то на своем теле. Тем более чернилами. Для меня это выглядело совсем неестественно и диковинно.

Но при этом каждое движение ее жилистого тела отдавало изящностью, каждый шаг будто кричал о женственности, скрытой в этом экзотичном теле. Она плыла в багровом зареве под восхищенные взгляды всех присутствующих. Должно быть, не только для меня она выглядела необычно.

Молча она остановилась посреди площади и, медленно осмотрев почитательниц вокруг, подняла руки в позе адорации. Казалось, ее пристальный взгляд плотно окутал всех присутствующих.

Еще пару лет назад я начала сомневаться в существовании богов. Атрект со своей книжной лавкой и философы Эльдеры, конечно же, приложили к этому руку. В одной из поэм я прочитала, что богам мраморно безразличен весь наш род человеческий, и на самом деле они никак не влияют на нашу жизнь. Именно это и натолкнуло меня на мысли о том, что, может быть, их тогда вообще не существует, и полагаться можно только на себя?

Так вот, сейчас, всем телом ощутив магию, исходящую от этой женщины, запах мирры и ладана, так и норовивший просочиться под мою кожу, меня первый раз в жизни окутали сомнения касательно моего мировоззрения. Но я быстро отогнала от себя эти глупые мысли.

Пять новых фигур со склоненными головами выплыли на центр площади. Все они встали вокруг лысой женщины и, не поднимая глаз, так же, как она, вознесли руки к небу ладонями вверх. Все, кроме одной. Она подняла глаза и развернулась лицом к нам, отчего по ее пышным черным волосам пошла легкая волна.

«Меритмут», – узнала я и немного успокоилась. Хоть женщина и была масеркой, она первая, кто дал мне еды, одежду, место для ночлега и вообще первая, кто увидел во мне не врага, а

человека

. Поэтому, завидев ее лицо, я словила себя на желании встретится с ней взглядами.

– Я Меритмут, глава хенеретет, настоятельница Института и верная почитательница Амона, поздравляю вас, девушки, – громко, но мягко заговорила она. – Сегодня настал день, когда ваша вера укрепится и даст свои плоды под надзором великой Супруги бога.

– Супругу бога зовут Ситамон, – прошептала Сифен мне на ухо, кивая в сторону жрицы, покрытой signaculis. Только сейчас я заметила, что у нее отсутствовали брови.

– Почему она лысая? И почему у нее эти символы по всему телу? – воспользовавшись разговорчивостью собеседницы, решила узнать я, не отрывая глаз от Ситамон и Меритмут, последняя из которых в этот момент объясняла разницу между шемант и хесит.

– В их культуре отсутствие волос – признак чистоты. Во всех смыслах. Мне уже выдали лезвие. Думаю, тебя тоже это ждет, – пояснила она. – А эти символы… У меня на родине их называют

ви-шен

и, если честно, я без понятия, зачем они. У

нас

это не очень… распространено. Может, в каких-нибудь отдаленных племенах.

Я понимающе кивнула. Первый раз я прочувствовала, насколько Сифен здесь чужая. Настолько же, насколько и я.

Меритмут прочистила горло и сделала паузу, перед тем как продолжить:

– Присутствуют ли желающие пойти первыми?

Новая волна напряжения заставила меня вздрогнуть: почти все местные девушки, не задумываясь, подняли руки вверх.

Меритмут спокойно оглядела девушек, которые взволнованно переступали с ноги на ногу, чем заставила даже их волосы встать дыбом. Кажется, в ее голове уже давно была продумана последовательность девушек, но виду она не подавала.

– Урсат, дочь Изи, – тихо сказала она, но все ее услышали.

Неопределенные почитательницы в первых рядах передо мной расступились, и я почувствовала себя уязвимой. Девушка, которая разминалась рядом со мной, сделала глубокий вдох и медленным шагом вышла к Меритмут в центр площади. Вечернее солнце растекалось по юной почитательнице густым золотом, отбрасывая длинные тени от колонн и статуй на ее белое облегающее платье.

Танцовщица не искала поддержки в глазах зрителей, не ждала одобрения толпы. Она знала, зачем вышла сюда.

Время шло, но Урсат стояла без движения, потупив взгляд.

– Хепри, дочь Кагемни, – вдруг добавила Меритмут и посмотрела на кого-то в толпе.

Когда следующая девушка вышла, я заметила в ее руке музыкальный инструмент – изящный, как изгиб луны, с темной, гладко отполированной древесиной. Тонкие струны замерцали в отблесках горящего солнца, готовые запеть под ее легкими пальцами.

Хепри была абсолютно спокойна. Она встала чуть поодаль от танцовщицы, и ее пальцы: длинные, тонкие, ловкие – коснулись струн. Первый звук, похожий на дыхание ветра среди папирусовых зарослей, дрогнул в воздухе.

Ее лицо было блаженным, глаза опущены, но в легкой тени ресниц таилось что-то далекое, неуловимое. Длинные пряди иссиня-черных волос ниспадали на плечи, мягко скользя по льняной одежде, скромной, но подчеркивающей грацию ее силуэта.

Мелодия разливалась, вплетаясь в дыхание вечера, перетекая из одного звука в другой, как зыбь на реке Хапи, несущей удлиненные лодки к неизведанным порогам. В этом ритме звучали голоса богов и тишина человеческих переживаний во время молитвы.