Страница 3 из 26
Видали вы когда-нибудь какаду — белого, с хохолком, — оскорблённого до ярости? Птица вздыбливает все перья до единого. Так и дядюшка Хьюи, казалось, весь раздулся — одеждой, усами, седой шерстистой бородой; и, не говоря более ни слова, взошёл на подошедший тем временем восточный поезд, который как раз прибыл с запасного пути, чтобы его увезти.
Впрочем, не потому он не ушёл раньше. В любой момент он мог укрыться в багажном отделении или отойти на почтенное расстояние, пока не подойдёт его поезд. Но старик, видно, находил в этом дразнении какую-то отраду. Он достиг того неизбежного возраста, когда всякому лестно, что его вообще связывают с амурными делами, пусть даже так.
Вместе с ним восточный поезд медленно удалился в ту даль, откуда я сам приехал. Я глядел ему вслед, пока он шёл своей дорогой к далёким берегам цивилизации. Он удалялся в бескрайней пучине пространства, пока не осталось от его присутствия ничего, кроме зыбкой нити дыма на вечернем небе. И тут мысли мои вновь вернулись к пропавшему сундуку, а Медисин-Боу показался мне пустынным местом. Что-то вроде корабля покинуло меня на чужом берегу; пульман преспокойно пыхтел домой, в порт, а я — как мне было теперь искать ранчо судьи Генри? Где в этой безликой глуши искать Санк-Крик? Ни ручья, ни воды вообще не текло здесь, насколько я мог видеть. Хозяин писал, что встретит меня на станции и отвезёт к себе на ранчо. Вот и всё, что я знал. Его здесь не было. Носильщик его в последнее время не видел. Ранчо почти наверняка было слишком далеко, чтобы дойти пешком, да ещё на ночь глядя. Мой сундук... — я поймал себя на том, что всё ещё уныло гляжу вслед исчезнувшему восточному поезду, и в тот же миг заметил, что высокий человек серьёзно смотрит на меня — так же серьёзно, как смотрел на дядюшку Хьюи на протяжении всего их примечательного разговора.
Видя, что его взгляд остановился на мне, а большой палец всё так же зацеплен за патронташ, я невольно припомнил кое-какие тревожные рассказы путешественников об этих краях. Теперь, когда дядюшка Хьюи уехал, не занять ли и мне его место — не пригласят ли, к примеру, и меня сплясать на перроне под музыку метко пущенных выстрелов?
— Полагаю, я как раз вас и ищу, сэр, — заметил теперь высокий человек.
Глава II «Когда ты так называешь меня — улыбайся!»
«Когда ты так называешь меня — улыбайся!»
Мы не можем видеть себя так, как видят нас другие, — иначе я знал бы, какой вид приобрёл при этих словах высокого человека. Я промолчал, не зная, что сказать.
— Полагаю, я как раз вас и ищу, сэр, — учтиво повторил он.
— Я ищу судью Генри, — ответил я теперь.
Он подошёл ближе, и я увидел, что ростом он вовсе не великан. Не более шести футов. Это дядюшка Хьюи заставил его казаться исполином. Но во взгляде его, в лице, в поступи, во всём его облике было нечто властное, что не могло не почувствовать — думаю — ни мужчина, ни женщина.
— Судья послал меня за вами, сэр, — пояснил он теперь своим учтивым южным голосом и протянул мне письмо от моего хозяина. Не будь я свидетелем его насмешливого представления с дядюшкой Хьюи, я счёл бы его вовсе не наделённым подобным даром. Ничто внешне в нём не выдавало ничего, кроме той серьёзности, серьёзнее которой трудно кого-либо встретить. Но я всё видел; и потому, вообразив, словно знаю его, несмотря на его облик, будто я, так сказать, посвящён в его тайну и вправе ему подмигнуть, я тотчас взял тон непринуждённости. Так приятно было держаться непринуждённо с этим рослым незнакомцем, который вместо того, чтобы стрелять вам в пятки, весьма учтиво вручил письмо.
— Вы, полагаю, из старой Виргинии? — начал я.
Он ответил неспешно:
— Стало быть, полагаете верно, сэр.
Лёгкий холодок пробежал по моей непринуждённости, но я бодро продолжал расспросы.
— Много ли здесь встречается таких чудаков, как дядюшка Хьюи?
— Да, сэр, чудаков тут порядочно. Прибывают с каждым поездом.
Тут я оставил свою манеру непринуждённости.
— Хотел бы я, чтобы с поездом прибывали ещё и сундуки, — сказал я и рассказал ему о своей беде.
Не стоило ждать, что моя потеря его сильно тронет; но он принял новость вовсе без комментариев.
— Подождём в городе, — сказал он всё так же учтиво.
А то, что я успел увидеть от «города», представлялось мне, только что прибывшему, совершенно ужасным. Если бы можно было заночевать прямо на ранчо судьи, я предпочёл бы это.
— Не слишком ли далеко туда ехать на ночь глядя? — спросил я.
Он посмотрел на меня с недоумением.
— Ведь в этом саквояже, — пояснил я, — всё, что мне непосредственно нужно; сундук, по правде, может подождать день-другой, если отправить его неудобно. Так что если бы мы выехали прямо сейчас и добрались не слишком поздно...
Я запнулся.
— Двести шестьдесят три мили, — сказал Вирджинец.
На моё громкое восклицание он не ответил ничего, лишь смерил меня взглядом ещё раз и произнёс:
— Ужин, должно быть, уже готов.
Он взял мой саквояж, и я последовал за ним к харчевне в молчании. Я был ошеломлён.
По дороге я прочёл письмо хозяина — короткое, гостеприимное послание. Он весьма сожалел, что не может встретить меня сам. Он уже собирался выехать, когда явился землемер и задержал его. Поэтому вместо себя он посылал в город человека надёжного, который присмотрит за мной и довезёт до места. Там с большим удовольствием ждут моего приезда. Вот и всё.