Страница 2 из 26
Тут я впервые заметил человека, что сидел на высоких воротах загона и наблюдал за происходящим. Он спустился вниз — плавно, легко, извиваясь, как тигр, будто мышцы текли у него под кожей. Остальные явно раскручивали лассо, кое-кто заносил его аж до плеча. Я не видел, чтобы этот хоть шевельнул рукой. Он словно держал верёвку низко, у самой ноги. Но, точно внезапно метнувшаяся змея, петля вдруг вылетела на всю длину и упала точно в цель; и дело было сделано. Пойманный мустанг входил в загон с видом кротким, точно у церковных дверей, а наш поезд тем временем медленно подкатывал к станции, и один из пассажиров заметил:
— Этот человек знает своё дело.
Но рассуждения пассажира об искусстве лассо мне пришлось пропустить мимо ушей: Медисин-Боу был моей станцией. Я простился с попутчиками и сошёл, чужаком, на этой великой скотоводческой земле. И здесь, не прошло и десяти минут, я узнал новость, из-за которой почувствовал себя чужаком по-настоящему.
Мой багаж пропал; он не пришёл с моим поездом; он блуждал где-то среди тех двух тысяч миль, что остались позади. А в утешение носильщик заметил, что пассажиры часто отбиваются от своих сундуков, но по большей части сундуки со временем их находят. Одарив меня этим ободрением, он со свистом занялся своими делами, оставив меня торчать посреди багажного отделения Медисин-Боу. Я стоял покинутый среди ящиков и коробок, тупо сжимая квитанцию, голодный и покинутый. Я глядел в дверь на небо и равнину, но не видел ни антилоп, сиявших среди полыни, ни великого закатного света Вайоминга. Досада ослепила меня для всего, кроме моей обиды: я видел лишь пропавший сундук. И бормотал уже вслух: «Что за богом забытая дыра!» — как вдруг снаружи, с платформы, донёсся неторопливый голос:
— Опять жениться? Да брось ты!
Голос был южный, мягкий, тягучий; и тотчас в ответ раздался другой — треснутый, брюзгливый:
— Никакое не «опять». Кто сказал «опять»? Кто тебе наболтал?
И первый голос продолжил ласково:
— Да твой воскресный костюм мне и наболтал, дядюшка Хьюи. Он о свадьбе кричит во весь голос.
— Не твоя печаль! — огрызнулся дядюшка Хьюи с пронзительным жаром.
А тот мягко продолжал:
— А перчатки эти — не те же, что на последней твоей свадьбе были?
— Не твоя печаль! Не твоя печаль! — уже завопил дядюшка Хьюи.
Я успел позабыть о своём сундуке; тревога отступила; я осознавал закат и не желал ничего, кроме продолжения этого разговора. Ничего подобного мне в жизни слышать не доводилось. Я подошёл к двери и выглянул на перрон.
Там, привалившись к стене, беспечно стоял стройный молодой великан — красивее любой картинки. Широкополая мягкая шляпа была сдвинута на затылок; свободно повязанный тускло-алый платок сползал с шеи; большой палец небрежно зацепился за патронташ, наискось перепоясывавший бёдра. Он явно проделал долгий путь откуда-то из-за необъятного горизонта — об этом говорила пыль на нём. Сапоги были белы от неё. Рабочие штаны серы от неё. Обветренный румянец его лица проступал сквозь эту пыль тускло, как спелые персики просвечивают на деревьях в засушливый год. Но никакая дорожная пыль, никакая потёртость одежды не могли затмить того сияния, что исходило от его молодости и силы. Старик же, на чей нрав так метко действовали его слова, был причёсан и вычищен до блеска, жених — метёный и прибранный; но увы старости! Будь я невестой — выбрала бы великана, со всей его пылью.
С стариком он ещё далеко не покончил.
— Да у тебя ж на каждой жилке свадебный наряд висит! — протянул он теперь с восхищением. — Кто на этот раз счастливица?
Старик будто задрожал.
— Говорю тебе, никакой другой не было! Мормоном меня выставить хочешь?
— Да я ж...
— Мормоном меня назвать? Тогда назови жён. Назови двух. Назови хоть одну. А ну!
— ...ту вдовушку из Ларами, что тебе обещала...
— Тьфу!
— ...только доктор ей вдруг велел на юг, в тёплые края, и...
— Тьфу! Врёшь ты всё.
— ...так что только лёгкие её меж вами и встали. А потом ты чуть не сошёлся с Кошкой Кейт, только...
— Говорю тебе, врёшь!
— ...только её повесили.
— Где тут жёны во всём этом? Покажи жён! Ну-ка!
— А та кукурузная пышечка из Роулинза, которой ты канарейку подарил...
— Не женился на ней. Не женился...
— Да ты уж почти дошёл до дела, дядюшка! Она ж тебе то самое письмо оставила — как вышла замуж за молодого карточного игрока за день до вашей с ней свадьбы, и...
— Да ну тебя, сопляк, ты ещё ничего не...
— ...и как она так и не забыла канарейку кормить.
— Развелось в этих краях сопляков, — заявил старик убийственно. — Гибнет страна.
Это сокрушительное суждение явно его удовлетворило. Он моргал глазами в новом предвкушении. А его высокий мучитель продолжал с неизменно серьёзным лицом и голосом нежной заботы:
— А как здоровье той несчастной...
— Вот-вот! Сыпь оскорблениями! Сыпь на больную, страждущую женщину! — глаза его заблестели от боевого удовольствия.
— Оскорбления? Да что вы, дядюшка Хьюи!
— То-то и оно! Оскорбления, и всё тут!
— Да я страх как обрадовался, когда она начала память вспоминать. В последний раз слыхал — почти всё обратно вспомнила. И отца, и мать вспомнила, и сестёр с братьями, и друзей, и счастливое детство, и всё на свете — окромя твоего лица разве что. Ребята уж ставки делали, что и это вспомнит, дай срок. Но, думается, после такой страшной хвори это уж было бы чересчур.
Тут дядюшка Хьюи выдернул маленький свёрток.
— Вот и видно, много ты понимаешь! — прокудахтал он. — Гляди сюда! Вот моё кольцо, что она мне обратно прислала, — слишком, вишь, расстроена для свадьбы. Так что, не помнит она меня, а? Ха-ха! Говорил же — врёшь ты всё.
Южанин вложил в голос ещё больше тревоги.
— Так ты это кольцо прямиком следующей понесёшь! — воскликнул он. — Ой, не женись снова, дядюшка Хьюи! На что она вообще, женитьба-то?
— На что? — эхом отозвался жених с презрением. — Хм! Вот вырастешь — иначе думать станешь.
— Известное дело, буду думать иначе, когда возраст мой станет иным. У меня сейчас мысли, какие двадцати четырём годам положены, а у тебя — какие шестидесяти.
— Пятьдесят! — взвизгнул дядюшка Хьюи, подпрыгнув на месте.
Южанин заговорил с тоном раскаяния.
— Ну надо же, забыл, что тебе пятьдесят, — пробормотал он, — когда ты это ребятам последние десять лет так старательно втолковывал!