Страница 23 из 26
Отец вновь усмехнулся своим гостям, которые и сами смутились и стали вежливы: миссис Уэстфолл вошла, бойкая и радушная, и поставила на стол мясо. После этого говорила уже она. Гости ели степенно, бормоча «да, мэм» и «нет, мэм» себе в тарелки, пока хозяйка рассказывала им о растущих семьях на Медвежьем ручье, об ожидаемой учительнице, о том, как рано у маленького Альфреда режутся зубки, и о том, что всем им пора уже становиться мужьями, как Джеймс. Холостяки в сёдлах слушали, неизменно смущённые, но ели усердно до самого конца; а вскоре после того тронулись прочь задумчивой кучкой. Жён на Медвежьем ручье покуда было немного, а дома стояли разбросанно; школьный дом был лишь веточкой на необъятном лице мира лосей, медведей и неспокойных индейцев; но той ночью, когда земля у костра была устлана постелями ковбоев, слышали, как Вирджинец протянул сам себе: «Альфред и Кристофер. Вот те раз».
Они нашли удовольствие в изысканно подобранной сдержанности этого ругательства. Он также прочёл им новый куплет о том, как повёл свою Лулу в школьный дом учить азбуку; и поскольку куплет этот был вполне оригинален и содержал крепкие выражения, лагерь расхохотался и радостно выругался, и все завернулись в одеяла спать под звёздами.
В тот же самый полдень понедельника (ибо так уж случается) какие-то заплаканные люди в юбках махали платками поезду, только что отходившему из Беннингтона, штат Вермонт. Девичье лицо улыбнулось им в ответ разок и тотчас скрылось — им не следовало видеть, как эта улыбка угаснет.
При ней было немного денег, немного одежды и твёрдая решимость в мыслях — не быть в тягость матери и не уступать её желаниям. Только разлука могла позволить ей исполнить эту решимость. Помимо этого, у неё почти ничего не было, кроме учебников грамматики, колониальной миниатюры и того тяготения к неведомому, о котором уже упоминалось. Если предки, которых мы носим замкнутыми внутри себя, по очереди диктуют нам наши поступки и расположение духа, то, несомненно, в этот понедельник над духом Молли безраздельно властвовала бабушка Старк.
На узловой станции Хусик, до которой было недалеко, она разминулась со встречным поездом, идущим обратно к её дому, и, увидев машиниста и кондуктора — лица, хорошо ей знакомые, — едва не пала духом и зажмурилась при виде этих привычных вещей, которые оставляла позади. Чтобы устоять, она крепко сжала в руке маленький букетик цветов.
Но что-то заставило её открыть глаза; и вот перед ней стоял Сэм Баннет, спрашивая, может ли он сопровождать её хотя бы до узла Роттердам.
— Нет! — сказала она ему со строгостью, порождённой той борьбой, что она вела со своим горем. — Ни мили со мной. Даже до Игл-Бридж. Прощайте.
А Сэм — что же сделал он? Он повиновался ей, — хотел бы я его за это пожалеть. Но повиновение здесь не было делом влюблённого. Он замешкался, золотой миг повис, трепеща, кондуктор крикнул «По вагонам!», поезд тронулся, и вот он стоит на платформе, послушный Сэм, а его золотой миг упорхнул, точно бабочка.
После узла Роттердам, что был минутах в сорока дальше, Молли Вуд мужественно сидела в сквозном вагоне, размышляя о неведомом. Ей показалось, что она уже достигла его в Огайо, в утро вторника, и написала об этом письмо в Беннингтон. В среду пополудни она уверилась в этом окончательно и написала письмо ещё более живописное. Но на следующий день, после завтрака в Норт-Платте, штат Небраска, она написала письмо и вовсе длинное, рассказав, что видела чёрную свинью на белой груде бизоньих костей, ловившую капли воды, летевшие из железнодорожной цистерны. Написала она и о том, что деревьев здесь удивительно мало. Каждый последующий час пути на запад от той свиньи лишь подтверждал это наблюдение, и когда она сошла с поезда в Рок-Крике, поздно вечером на четвёртые сутки — в те дни поезда ходили медленнее, — она поняла, что и в самом деле достигла неведомого, и отправила дорогую телеграмму, извещая, что чувствует себя вполне хорошо.
В шесть утра дилижанс тронулся в полынь, и она была его единственной пассажиркой; а к закату она успела пережить кое-какие из первобытных опасностей этого мира. Вторая упряжка, ещё не знавшая хомута и недовольная этой новинкой, попыталась его сбросить и скатилась на дно оврага на всех восьми задних ногах, пока мисс Вуд сидела рядом с возницей, безмолвная и невозмутимая. Оттого он, когда всё закончилось и они вновь оказались на верной дороге, принялся усердно предлагать ей стать его женой на протяжении доброй части следующих пятнадцати миль и рассказывал ей о своей уютной хижине, своих лошадях и своём руднике. Тогда она пересела и поехала внутри, а Независимость и бабушка Старк сияли в её взгляде. У Пойнт-оф-Рокс, где они поужинали и где его путь заканчивался, её лицо смутило его сердце, и он снова заговорил о своей хижине и жалостно выразил надежду, что она его не забудет. Она отвечала ласково, что постарается, и подала ему руку. В конце концов, он был открытым на вид пареньком, оказавшим ей высочайший комплимент, какой знает паренёк (да и всякий мужчина, коли на то пошло); а Молли Старк, говорят, в своё время отнюдь не была «новой женщиной».
Новый возница разом изгнал первого из мыслей девушки. Он не был открытым на вид пареньком, и он весь вечер прикладывался к виски. Всю ночь напролёт он к нему прикладывался, пока его пассажирка, беспомощная и без сна внутри раскачивающегося дилижанса, сидела так прямо, как только могла; и голоса, которые она слышала в Драйбоуне, отнюдь её не успокоили. Восход солнца застал белый дилижанс всё так же вечно раскачивающимся через щелочную равнину, с возницей и бутылкой на козлах и бледной девушкой, глядящей на равнину и завязывающей узелком в платке совершенно увядшие цветы. Они подъехали к реке, где возница неловко замешкался на переправе. Два колеса ушли за край, и брезентовый верх накренился, точно падающий воздушный змей. Рябь с всхлипом хлынула сквозь верхние спицы, и, почувствовав, как накреняется сиденье, она высунула голову и дрожащим голосом спросила, всё ли в порядке. Но возница обращался к своей упряжке пространно и с помощью кнута.