Вирджинец: Всадник равнин

Рядом с моим сундуком стоял ещё один, расточительно перевязанный белой лентой. Трепещущие банты привлекли моё внимание, и тут я вдруг увидел совершенно новое для себя зрелище. Вирджинец, чуть подальше на платформе, согнулся пополам от хохота. Приятно было узнать, что при достаточной причине он способен смеяться вот так; до сих пор улыбка была пределом внешнего его веселья. Тут в мою шляпу полетел рис, и по платформе зашипели фонтаны риса. Все мужчины, что ещё оставались в Медисин-Боу, появились точно по волшебству, и воздух душило ещё больше риса. Сквозь общий гвалт треснутый голос произнёс: «Не попадите ей в глаз, ребята!» — и дядюшка Хьюи гордо пронёсся мимо меня под руку с настоящей женой. Она вполне могла бы сойти ему за внучку. Они тотчас сели в экипаж. Сундук подняли следом. И под крики, рис, брошенные башмаки и щедрые пожелания счастья пара выехала из города — дядюшка Хьюи, взвизгивая, понукал лошадей, а невеста без тени смущения махала на прощание.

Весть пришла по проводам из Ларами: «Дядюшка Хьюи на этот раз добился своего. Ожидайте его сегодняшним номером два». И Медисин-Боу его ожидал.

Много слов было сказано вслед отъезжающей новобрачной паре.

— Кто она?

— Что он ей дал взамен?

— У него золотая жила выше по Медвежьему ручью.

И, наговорившись и наспорившись, Медисин-Боу вернулся к своему обеду.

Эта трапеза стала для меня здесь последней надолго. Ответственность Вирджинца теперь возобновилась; долг вновь понуждал надёжного человека судьи заботиться обо мне. Сам он ни разу не искал моего общества по собственной воле; его неприязнь к тому, чем он меня, видимо, считал (я так толком и не понял, чем именно), оставалась непоколебимой. Мне думается, дело одежды и речи не должно вызывать в нашей демократии столько недоверия; вора считают невиновным, пока не доказано обратное, а вот накрахмаленный воротничок осуждают с первого взгляда. Совершенную учтивость и предупредительность я, безусловно, получал от Вирджинца, только ни слова товарищества. Он запряг лошадей, забрал мой сундук и дал мне совет насчёт припасов на дорогу — чего-нибудь повкуснее того, что мы найдём по пути. Мысль была разумной, и я купил изрядный свёрток лакомств, чувствуя, что он презирает и их, и меня самого. И так я занял место рядом с ним, гадая, о чём же мы будем разговаривать все двести шестьдесят три мили.

Прощаться в те дни в Скотоводческой Стране было не принято. Знакомые провожали наш отъезд кивком или вовсе никак, и ближе всего к «прощайте» подходило хозяйское «покудова». Но я успел заметить одно прощание, произнесённое без единого слова.

Когда мы проезжали мимо харчевни, штора бокового окна поднялась, и хозяйка бросила на Вирджинца последний взгляд. Губы её были едва приоткрыты, и ни одни женские глаза не могли бы яснее сказать: «Я — одно из твоих владений». Она забыла, что её могут увидеть. Взгляд её встретился с моим, и она отступила в полумрак комнаты. Какой взгляд достался от него ей, если он вообще взглянул на неё в этот слишком людный миг, я сказать не мог. Глаза его, казалось, были прикованы к лошадям, и правил он с той же властной лёгкостью, с какой вчера набросил лассо на дикого мустанга. Мы миновали валы Медисин-Боу — густые груды и каймы консервных банок, покатые холмы бутылок, выброшенных из салунов. Солнце ударяло по ним сотней сверкающих искр. И через мгновение мы оказались в чистой прерии, среди луговых собачек и бледных стад антилоп. Великий, недвижный воздух омывал нас, чистый, как вода, и крепкий, как вино; солнечный свет заливал мир; а на груди фланелевой рубахи Вирджинца лежала длинная золотая нить волоса! Шумный американский коммивояжёр потерпел поражение, но этот безмолвный вольный стрелок одержал победу без всякого труда.

Мы проехали, должно быть, миль пять в молчании, теряя и вновь обретая горизонт среди нескончаемых волн земли. Затем я оглянулся, и вот он, Медисин-Боу, казалось, в двух шагах позади нас. Прошло добрых полчаса, прежде чем я оглянулся снова, — и вот он, всё тот же Медисин-Боу. Размером поменьше, признаю, но виден во всех подробностях, точно рассматриваемый в перевёрнутый бинокль. Восточный экспресс подходил к городу, и я заметил белый пар от его гудка; но когда звук долетел до нас, поезд уже почти остановился. И в ответ на моё замечание об этом Вирджинец соблаговолил заметить, что в Аризоне это выражено ещё сильнее.

— Приехал как-то в Аризону человек, — сказал он, — с одним из этих телескопов, изучать небесные тела. Янки был, сэр, и на диво толковый. И вот сидим мы ночью, поджидаем каких-то там завалящих падучих звёзд, которые он обещал, а я вижу — огни какие-то бойко движутся через долину, — и кричу. А он мне: да это ж просто поезд. А я ему: не знал, говорю, что с вашего места вагоны так ясно видать. «Видать-то видать, — говорит он мне, — только вагоны эти вчерашней ночи».

Тут Вирджинец сурово прикрикнул на одну из лошадей.

— Конечно, — продолжал он затем, обращаясь ко мне, — этот янки не совсем то имел в виду, что сказал. — А ну, Бак! — снова оборвал он себя, прикрикнув на коня. — Но в Аризоне, сэр, — продолжал он, — атмосфера уж больно обманчивая. Другой человек мне сказывал, будто видел, как дама подмигнула ему одним глазом, а сам он был от неё в двух минутах хорошей скачки.

На этот раз Вирджинец пустил в ход кнут на Бака.

— И какое же действие, — осведомился я с серьёзностью, равной его собственной, — оказывает это удивительное укорачивание расстояний на кварту виски?

— Коли она снаружи вас, сэр, никакое расстояние до неё не покажется слишком большим.

Он взглянул на меня со взглядом, в котором теперь было больше доверия, чем прежде он мог ко мне питать. Я сделал один шаг к его расположению. Но предстояло сделать ещё много. В этот день он предпочитал собственные мысли моей беседе, и так было все дни этого первого путешествия; тогда как я бы куда охотнее предпочёл его беседу собственным мыслям. Он отклонил несколько моих попыток заговорить о дядюшке Хьюи так, что у меня недостало духу коснуться и Трэмпаса, и того холодного, краткого столкновения, что могло высечь искру смерти. Трэмпас! Я успел позабыть о нём за этой начавшейся молчаливой ездой. Я задумался, доведётся ли мне ещё увидеть его, или Стива, или кого-либо из тех людей вновь. И это раздумье я произнёс вслух.