Страница 11 из 26
Так, прикрыв глаза, я наблюдал за продажей этих банок и успел свести близкое знакомство с неизменной маркой ветчины — тем ярлыком с чёртом, чьи рога, копыта и хвост были обозначены весьма выразительно, всё выкрашено в знойный, чрезмерный багрянец. И каждый всадник, совершив покупку, волочил шпоры по полу, а вскоре стук копыт его коня становился последним, что о нём напоминало. Сквозь моё дремотное внимание пробивались обрывки разговоров, а порой и полезные крупицы знания. Так, например, я узнал истинную цену помидоров в этих краях. Один парень покупал две банки.
— Медоу-Крик уже пересох? — заметил хозяин.
— Дней десять как пересох, — сообщил ему молодой ковбой. И оказалось, что по дороге, куда он направлялся, воды не будет до самого заката, потому что этот Медоу-Крик перестал течь. Помидоры были ему нужны для питья. С тех пор они не раз освежали меня самого.
— Пива нет? — предложил хозяин.
Парень содрогнулся всем лицом.
— Не поминай его при мне! — воскликнул он. — Меня от завтрака вывернет. — Он бросил серебряные монеты на прилавок. — Зарёкся на три месяца, — заявил он. — Буду чист, как первый снег!
И вышел за дверь, звеня шпорами, чтобы проехать семьдесят пять миль. Ещё три месяца тяжёлой работы под открытым небом — и он снова въедет в город, а его молодая кровь будет кричать во весь голос о своём.
— Премного благодарен, — раздался новый голос, вырвавший меня из новой дрёмы. — Ей нынче утром полегче, после лекарства. — Это был машинист, чья больная жена принесла в Медисин-Боу вчерашнее затишье. — Отдам ей эти цветы, как проснётся, — прибавил он.
— Цветы? — повторил хозяин.
— Не вы ли оставили тот букет у нашей двери?
— Жаль, не додумался.
— Она любит смотреть на цветы, — сказал машинист. И вышел неспешно, не успев толком отблагодарить. Он тотчас вернулся вместе с Вирджинцем: за лентой шляпы Вирджинца торчали два-три цветка.
— Не о чем и говорить, — произносил южанин, смущённый всяким выражением благодарности. — Кабы мы вчера знали...
— Вы её ничуть не потревожили, — вставил машинист. — Ей нынче утром легче. Расскажу ей про эти цветы.
— Да не о чем говорить, — снова возразил Вирджинец, почти сердито. — Цветочки выглядели свежо, вот я и сорвал. — Взгляд его тут упал на меня, лежащего на прилавке. — Полагаю, завтрак уже кончается, — заметил он.
Вскоре я был у умывального корыта. Только полседьмого, но многие успели побывать здесь раньше меня — один взгляд на роликовое полотенце сказал мне об этом. Просить у хозяйки чистое я постеснялся и потому отыскал свежий носовой платок и совершил скромный туалет. Посреди этого занятия ко мне один за другим присоединились коммивояжёры, и они безо всяких колебаний пользовались опозоренным полотенцем. В этом смысле у них было передо мной преимущество: грязь была им нипочём.
Последними поднявшимися в Медисин-Боу, мы сели завтракать вместе; и они попытались было проявить некоторую лёгкую фамильярность с хозяйкой. Но эти опыты потерпели неудачу. Глаза её не видели, а уши не слышали их. Она подавала кофе и бекон с такой степенностью, какую едва ли могла бы превзойти сама благопристойность. И всё же неблагопристойность бесшумно таилась в ней самой, повсюду; нельзя было указать, в чём именно, — она была слита с самой её сутью. Молчание было её очевидной привычкой и её оружием; но американский коммивояжёр обнаружил, что она умеет говорить по существу, когда в том настаёт нужда. За едой он расхвалил её золотистые волосы. Они и вправду были золотые и стоили высокого комплимента, но его манера ей не понравилась. Всё же она пропустила это мимо, ограничившись холодным взглядом. Но на прощание, расплачиваясь за еду, он зашёл слишком далеко.
— Жаль, что это наша последняя встреча, — сказал он; и, не получив ответа, спросил: — Вы вообще путешествуете? Куда бы я ни ехал, там всегда найдётся место для двоих.
— Тогда поищите себе другого осла, — спокойно ответила она.
Я порадовался, что не попросил у неё чистого полотенца.
От коммерческих путешественников я теперь отделился и побрёл в одиночестве, приятно бесцельно. Было семь часов. Медисин-Боу стоял безмолвный и обезлюдевший. Ковбои растаяли без следа. Жители сидели по домам, занятые делами или бездельем утреннего часа. Никакого движения не было заметно. Ни одна ракушка на сухом песке не могла бы лежать неподвижнее, чем Медисин-Боу. Заглянув в магазин, я увидел хозяина, сидящего с погасшей трубкой. Заглянув в салун, я увидел, как сдающий немо сдаёт карты самому себе. В небе не было ни облачка, ни птицы, а на земле замерла в неподвижности даже самая лёгкая соломинка. Один раз я увидел Вирджинца у открытой двери, где золотоволосая хозяйка стояла, беседуя с ним. Порой я бродил по городу, порой лежал в полыни за его пределами, предаваясь дневным грёзам. Вдали виднелись бледные стада антилоп, а поблизости сидели, важно разглядывая меня, степенные луговые собачки. Стив, Трэмпас, буйство всадников, мой пропавший сундук, дядюшка Хьюи с его несостоявшимися невестами — всё это слилось в моих мыслях в одно огромное, восхитительное безразличие. Это было точно медленно плыть наугад в океане — гладком, не слишком холодном и не слишком тёплом. И не успел я опомниться, как пять ленивых, неприметных часов минули таким образом. Показался поезд «Юнион Пасифик», словно явившийся с забытых берегов.
Его приближение было беззвучным и долгим. Я без труда успел на станцию и на платформу прежде, чем он закончил набирать воду у бака. Он подтянулся, сделал короткую остановку, я увидел, как из него вынесли мой сундук, и затем он тронулся прочь так же безмолвно, как и появился, дымя и убывая в неведомую даль.