Дитя Огня

Глава 2. Калькутта

Бенгальский залив.

Недалеко от Халдии, Западная Бенгалия

Из шума выплыли голоса. Одни спрашивали о чем-то, другие с кем-то спорили. Трясло. Громко тарахтел мотор, сильно пахло бензином. Сознание то просыпалось, то затухало. Чудились слова на незнакомом языке, но девушка на удивление легко понимала смысл. Говорили о ней, о каком-то взрыве, о полиции… Мысли путались, и она не могла точно сказать, где заканчивается сон и начинается явь.

Единственное, что врезалось в память четкой картинкой – лицо старого механика, сикха

[7]

[Сикхи – народность, проживающая в Индии, в основном в штате Пенджаб.]

, настолько изрезанное морщинами, что, казалось, на нем нет ни дюйма ровной кожи. Тот удивленно смотрел на нее и бормотал на своем наречии: «Моя дхарма исполнена. Дэви избавила меня от колеса сансары». Офицеры на борту – судя по их форме, патрульные – посмеивались над стариком и говорили, что, видимо, он впервые видит богатую женщину, вот и считает ее богиней. Лила не понимала, что механик имеет в виду, но те слова не шли у нее из головы. Особенно после того, как он коснулся ее одежды и попросил благословения. Лила не стала его разочаровывать и пожелала всего хорошего в благодарность за спасение, прежде чем в очередной раз потерять сознание, а старик после этого пребывал на седьмом небе от счастья.

Мир разделился на до и после, а между этими половинками пролегла жирная черная черта, которая ширилась и превращалась в бездонную пропасть. Сознание по-прежнему затуманивалось, просветления сменялись периодами забытья. Постепенно возвращались воспоминания, а вместе с ними приходила боль. Не физическая: тело не так уж пострадало (только синяки и ссадины). Эта боль была мучительнее, и, что страшнее, ее было не заглушить никакими средствами. Травмы можно залечить, кости – срастить, а вот душевные раны остаются с нами навсегда, и шрамы от них со временем не стираются.

Калькутта. Западная Бенгалия

По словам врачей, к Лиле уже пытались пробиться полицейские, но их не пустили. Психическое состояние пациентки было слишком нестабильно: пришлось прибегнуть к успокоительному. Она то плакала, то впадала в ступор, то вообще теряла связь с реальностью: бредила об огне и темной бездне.

Позже врачи сообщили Лиле, что приходил Стхану Верма и сотрудник посольства, но беспокоить ее не решились. Просили передать пожелания скорейшего выздоровления и сообщить, когда будут разрешены посещения. Это немного успокоило девушку: раз Стхану здесь, значит, все будет хорошо… Но вместе с возвращением в реальность снова пришла боль. Врачи ничего не говорили прямо и уходили от вопросов об отце. Лила словно знала, что она его больше не увидит. Ну почему она не рассказала отцу о своих предчувствиях? Почему не предложила перенести поездку?

Чувство вины не отпускало, как и страх перед будущим. Если раньше все было ясно: дом, семья, любимое дело, – то сейчас привычный быт отодвинулся на второй план. Девушке казалось, что кто-то незримый наблюдает за ней. Но желает он ей блага или зла – понять пока не могла.

На другом конце огромного шумного города похожие мысли одолевали еще одного человека. Анил Патель, один из лучших детективов полицейского управления Западной Бенгалии, уже в третий раз изучал скудные данные по делу о взрыве яхты. Информации было чертовски мало, и дело, скорее всего, попало бы в архив нераскрытым. Но его спихнули единственному человеку, у которого были хоть какие-то шансы его раскрутить… или сдаться и распрощаться с титулом «стопроцентная эффективность». Впрочем, второй исход Анил даже не рассматривал. Он не привык отступать и всегда доводил дело до суда, причем с неопровержимыми доказательствами; за это его ненавидели и уважали и местное преступное сообщество, и начальство, и сослуживцы.

Однако взявшись за новое расследование, Анил понял, что на этот раз все сложнее и запутаннее, чем в его самых мрачных ожиданиях (а он был не из тех, кто тешит себя иллюзиями). В деле замешаны иностранцы, а значит – еще и консульство. Иностранцы с солидными связями. От материалов потягивало смрадом международного скандала…

Анил рывком поднялся и подошел к окну. Снаружи лил дождь, как будто природа оплакивала то ли жертв, то ли его карьеру. В сердце крепла неизвестно откуда взявшаяся уверенность, что, если он возьмется за расследование, его жизнь изменится безвозвратно. Почему? Он сам не знал. В глубине души он сочувствовал неизвестной девушке, дважды потерявшей родителей: и настоящих (по документам она была местной), и приемных. Анил знал, что предвзятость влияет на объективность, но и он не железный… Хотя многие считали, что у него нет сердца: за годы службы он отрастил такую толстую броню, что не всякое божество могло узнать, что творится у него на душе, а люди – и подавно. Но это и к лучшему.

Патель вернулся за стол, чтобы уже четвертый раз изучить материалы с самого начала. Новых версий в голову не пришло. Первым делом надо допросить эту девушку, Лилавати, и ее личного помощника, который примчался в Калькутту, как только стало известно о катастрофе. Наверняка он знает, какие скелеты распиханы по шкафам богатой семейки… Анил недолюбливал тех, кто не привык зарабатывать на жизнь. Живут, как на руках у Лакшми

[8]

[Индийская богиня удачи и богатства.]

, а на окружающих им плевать. Причина была не в зависти к доходам, а в презрении к праздности и вседозволенности. И пока ни один богач не дал полицейскому повода усомниться в том, что все они одинаковые…

Мужчина закинул руки за голову и задумался. С одной стороны, вдруг захотелось попросить о переводе, отказаться от дела. Оно не выглядело сверхсложным, но почему-то пугало. С другой стороны, его подстегивал азарт – разобраться, куда расследование может завести и что за тайны скрываются за простым порядковым номером на папке…

Лила не знала, в каком из миров пребывает. Перед глазами вставали странные картины. Будто она попала внутрь старинной книги с иллюстрациями, где каждая страница жила своей неповторимой жизнью, а девушка перескакивала с одной на другую, находясь одновременно и вне, и внутри сюжета. Воспоминания смешались со сказкой, и чем сильнее отличались от реальности, тем ярче выглядели.