Страница 8 из 27
Он велел маленькому отряду рассредоточиться и держаться высоких мест, чтобы не терять друг друга из виду. До самого позднего вечера они обшаривали окрестности, но безрезультатно, покуда палящее солнце, сухая жгучая пустошь и слепящие пески пустыни не предостерегли их, что каждый час промедления может стоить им самой жизни. Когда они наконец вернулись к фургону, вызванные Техасом, никто не проронил ни слова. Продолжая путь, каждый был поглощён своими мыслями о мрачном свидетельстве могущества пустыни.
Прошёл ещё час. Внезапно Техас остановил мулов и с восклицанием спрыгнул на землю. Остальные увидели, что он склонился над едва различимым следом на песке.
«Боже мой, ребята», — воскликнул он, — «это женщина».
Некоторое время он шёл по следам, затем побежал обратно к фургону, вскочил на своё место и, взмахнув длинным кнутом, погнал упряжку вперёд.
«Это женщина», — повторил он. — «Когда остальные ушли и не вернулись, она пошла вперёд, одна, прямо в бурю. Она добралась досюда, когда ветер стих, — вот и остались её следы. Мы можем ещё…» Он подстегнул мулов сильнее.
Отпечатки женской обуви теперь были ясно видны. «Гляньте!» — сказал Текс, указывая рукой. — «Она шатается — вот, остановилась! Тпру!» Всем весом навалившись на вожжи, он подался вперёд с сиденья. «Смотрите, ребята! Вон там!» — вскричал он, показывая. — «Она несёт малыша. Видите, вот тут она его опустила передохнуть». Всё было слишком ясно. Рядом со следами женщины отпечатались следы двух детских башмачков.
Провидец, глубоко вздохнув, провёл рукой по своему запорошенному песком лицу. «Быстрей, Текс. Ради бога, быстрей!»
Ирландец яростно бранился в бессильной ярости, сжимая и разжимая свои огромные волосатые кулаки. Мальчик съёжился на сиденье. Но на маскообразном лице Джефферсона Уорта не дрогнула ни одна черта. Лишь тонкие, острые пальцы его нервных рук то и дело гладили небритый подбородок, теребили одежду или впивались в край сиденья фургона, когда он подавался вперёд. Техас — мрачный, хладнокровный, настороженный, его худощавая фигура теперь вся была в действии, а тёмные глаза горели — размахивал длинным кнутом и правил вожжами с мастерством, требуя от своей упряжки всей до последней капли силы, покуда читал те следы на песке, как читают печатную страницу.
Всё было написано там — та повесть материнской любви: где она шаталась от усталости; где вынуждена была отдыхать; где малыш прошёл немного сам; и раз-другой, где малютка спотыкался и падал, потому что песок был слишком тяжёл для маленьких ножек. И всё это время пустыня, тянущая мёртвым грузом за колёса, казалось, боролась против них. Точно эта жуткая земля знала, что нужно лишь время, чтобы довершить своё дело. Затем горячее солнце опустилось за пурпурную стену гор, и началось таинство долгих сумерек.
«Переправа Сухой Реки уже рядом», — сказал Текс, и вскоре упряжка нырнула вниз по крутому берегу глубокой промоины, что была проложена в какую-то забытую эпоху разливом великой реки. Порой, после нечастых зимних дождей, здесь, под высоким берегом, неподалёку от тропы, можно было найти воду в яме.
С грохотом тормозов упряжка остановилась внизу. Люди, спрыгнув с фургона и оставив тяжело дышащих, понурых мулов стоять на месте, принялись обшаривать промоину. Но через миг Техас вскрикнул, и остальные быстро подоспели к нему. Возле сухого водопоя лежало тело женщины. Рядом с ней — маленькая фляга.
Он поднял флягу и держал её горлышком вниз.
Инженер склонился, осматривая неподвижную фигуру в поисках хоть какого-то признака жизни.
«Нет толку, сэр», — сказал Техас. — «Она умерла». Он поднял флягу и держал её горлышком вниз. Пальцем коснулся горлышка сосуда и протянул руку. Палец был мокрым. «Видите ли, — сказал он, — когда её мужчины не вернулись, она пошла с малышом и с той водой, что у неё оставалась. Но сама она пить не стала ни капли, и тяжёлый путь в этакую жару да по песку, с малышом на руках, да ещё когда водопой оказался сухим, — всё это оказалось ей не под силу. Кабы мы только знали да поехали прямо сюда, вместо того чтоб рыскать там, без толку, мы бы поспели вовремя».
Покуда маленький отряд, лишившись дара речи от слов Техаса, стоял в сумерках, глядя вниз на безжизненную фигуру, хор диких, рычащих, лающих завываний с протяжным, пронзительным воем разнёсся в неподвижном воздухе. То был вечерний зов койотов. Молчаливым людям этот жуткий звук показался торжествующим криком самой Пустыни, и они содрогнулись от ужаса.
Затем из сумрачной тени высокого берега, дальше вверх по промоине, донёсся другой крик, что разрушил чары, охватившие их, и вырвал у них ответный возглас, покуда они бежали вперёд.
«Мама! Мама! Барба пить хочет. Пожалуйста, дай Барбе попить, мама. Барба боится!»
Джефферсон Уорт добрался до неё первым. У самого берега, куда она забрела после того, как «мама» легла спать, и, видимо, только что пробудившись от усталой дрёмы из-за воя койотов, сидела девочка не старше четырёх лет. Её каштановые волосы были все растрёпаны и взлохмачены, а большие карие глаза широко раскрылись в недоумённом страхе перед четырьмя незнакомыми мужчинами и мальчиком, что стояли над ней.
«Мама! Мама!» — захныкала она. — «Барба хочет маму».
Джефферсон Уорт опустился перед ней на колени, протягивая руки, и голос его, когда он заговорил с малышкой, заставил его спутников взглянуть на него с изумлением — столько в нём было нежности.
Девочка вопросительно устремила свои большие глаза на мужчину, что стоял перед ней на коленях. Остальные ждали, затаив дыхание. Затем внезапно, точно от чего-то, что она увидела в сером лице дельца, малышка отпрянула со страхом на детском личике и детским голоском вскричала: «Уйди! Уйди!» Затем снова: «Мама! Барба хочет маму». Джефферсон Уорт печально отвернулся, склонив голову, точно от разочарования или стыда.
Тогда остальные по очереди попытались завоевать её доверие. Степняка и ирландца она разглядывала серьёзно, как прежде смотрела на банкира, но без страха. Мальчик заслужил лёгкую улыбку, но она всё же держалась в стороне — колеблясь, не решаясь. Затем, с трогательным маленьким жестом доверия, она протянула руки к большому кареглазому инженеру. «Барба пить хочет», — сказала она, и Провидец взял её на руки.
У фургона именно Джефферсон Уорт протянул ей жестяную кружку с водой, но она снова отшатнулась от него, обвив руками шею Провидца. Инженер, приняв кружку из рук банкира, напоил её.