Страница 24 из 27
Ирландец усмехнулся, оценив это. «Погоди-ка минутку», — сказал он Эйбу, что уже отходил вместе с Техасским Джо к свободному столику. Затем обратился к незнакомцу: «Прошу прощенья, сэр, что этак взбеленился. Есть у меня такая привычка, на беду мою, — чувствителен я, видишь ли, к своей наружности, да и не прочь малость честно повеселиться. Коли выпьешь со мной да с моими друзьями, приму это с благодарностью, покуда не сыщем повода получше для распри».
Напряжённая фигура молодого человека расслабилась. Улыбка озарила его лицо. «А я прошу прощенья», — сердечно сказал он. — «По правде, я вовсе не над вами смеялся, а над тем, как вы двое раскусили блеф того малого, что просил пушку. Стоило мне так и сказать да извиниться, но я тоже был малость не в себе да застигнут врасплох».
«Ей-богу, а мне сдалось, что как раз ты-то в себе и был. Наука в тебе есть, или я голландец». Он оглядел атлетические конечности, широкую грудь, крепкие плечи да ладную голову незнакомца взглядом, что искрился одобрением. «Когда-нибудь — да ладно, не сейчас! Идём». Он повёл его к столику.
Усевшись, Пэт разглядывал землемера с довольным любопытством. «Ну и ну! Мир и вправду полон неожиданностей. Кабы сам старый дьявол хлопнул меня по плечу, я б не больше удивился, чем при виде вот этого парня. Скажи-ка нам, дружище, что ж тебя сюда привело».
«А вы двое ещё не были у Барбары?» — потребовал землемер, точно уличая их в какой-то забытой обязанности.
«Не были; и по тому ты поймёшь, что мы в этом городе меньше часа, коли судить по часам Текса, что ему Барбара подарила, а он их обронил в шахту в Голд-Центре».
Когда землемер объяснил своё присутствие в Рубио-Сити, а Техас с Пэтом согласились присоединиться к партии на Королевскую Впадину, незнакомец сказал: «Полагаю, самое время представиться. Вы мистер Ли, если не ошибаюсь».
Эйб подтвердил, и оба его товарища с интересом оглядели незнакомца.
Достав из кармана письмо и подавая его землемеру, молодой человек продолжал: «Я инженер-путеец. У меня указания от Шефа явиться к вам с докладом. Меня зовут Уиллард Холмс».
На следующее утро молодой инженер с Востока предъявил свою визитку в банке «Пионер» и спросил мистера Уорта. Человек, принявший аккуратно гравированный кусочек картона, лишь кивнул в сторону дальнего конца длинной перегородки из полированного дерева, зеркального стекла и бронзовых прутьев. «Найдёте его вон там, мистер Холмс».
Нью-йоркец усмехнулся такой провинциальности, но без лишних церемоний направился к банкиру.
Прикрыв дверь одной рукой, Джефферсон Уорт другой указал на кресло у края своего стола. «Присаживайтесь».
«У вас есть письмо от мистера Гринфилда насчёт моего приезда?» — спросил Уиллард Холмс.
Банкир поднял со стола отпечатанный на машинке лист, взглянул на него и снова обратился к гостю. «Да», — сказал он.
Это невольное движение было инстинктивным жестом человека, привыкшего сверять каждое сказанное слово. Затем, когда эти бесстрастные голубые глаза остановились на лице незнакомца, инженер ощутил, точно из-за той серой маски что-то потянулось, чтобы схватить его сокровеннейшие мысли и чувства. Он почувствовал себя странно прозрачным и незащищённым, точно человек в освещённой комнате ночью, за которым кто-то наблюдает из темноты, через окно. Спустя мгновение бесцветный, точный голос Джефферсона Уорта спросил: «Это ваша первая поездка на Запад?»
«Да, сэр. Моя работа была целиком в Нью-Йорке и в штатах Новой Англии».
«Пять лет в Нью-Йоркской подрядно-строительной компании?» — точно уточнил Джефферсон Уорт, снова кладя руку на письмо на столе.
«Да. Последние два года я руководил их наиболее крупными операциями». Тон инженера прозвучал с лёгким оттенком значительности.
Но ни малейшего намёка, ни тени того, что это произвело впечатление, не отразилось на лице или в манере того человека в вертящемся кресле. С тем же успехом гость мог бы обращаться к стальной двери большого сейфа в соседней комнате. «Вы хорошо знакомы с мистером Гринфилдом и его товарищами?»
«Мой отец и мистер Гринфилд дружили с мальчишеских лет, вместе учились в колледже», — объяснил инженер. — «С тех пор как отец умер, когда я был совсем малышом, я живу у дядюшки Джима. Он был моим опекуном, покуда я не достиг совершеннолетия».
Молодой человек не счёл нужным добавить, что смерть отца оставила его без гроша и что друг его отца, так и не женившийся, вырастил и воспитал сына своего старого товарища по колледжу как родного. Не стал он объяснять и того, что своим быстрым продвижением по службе обязан был по большей части могущественному влиянию капиталиста и его близкого окружения, а также прочному общественному положению, данному ему по рождению, — куда больше, чем упорному труду и опыту. Пожалуй, и сам Уиллард Холмс не вполне сознавал, сколько всё это добавило к его собственным природным способностям и техническому образованию. Он никогда не знал ничего другого и принимал всё это так же безотчётно, как акцент культурного Востока, окрашивающий его речь.
«Как вы оцениваете это дело с Королевской Впадиной?» — спросил банкир.
Уиллард Холмс снова усмехнулся словам этого западного человека. «Оценивать» и «дело» были для него приятно непривычными оборотами речи. «Право же, — ответил он, — я ещё не вник в него достаточно глубоко. Мистер Гринфилд попросил меня приехать, потому что он с товарищами сочли…» — он замялся; пожалуй, лучше было не говорить, что именно сочли мистер Гринфилд с товарищами, — «что при моём опыте работы с крупными корпорациями я мог бы быть им полезен в известных сторонах дела», — закончил он. Он гадал, уловил ли этот человек, что слушал с таким видом, точно тщательно взвешивал каждое слово и мысленно тянулся за тем, что скрывалось за произнесённым, — что именно он собирался сказать.