Нектарий Сорокин. Стажёр

Глава 34. Разлом

Ник сидел на скамейке в фамильной часовне в саду за домом. Лучи июньского солнца, проходя через витражи, отбрасывали разноцветные блики на гладком мраморном полу. Сладкий дым фимиама завивался причудливыми кольцами, тоже становясь разноцветным.

Ник смотрел, как пятна цвета, полупрозрачные, будто пытаются слиться друг с другом, но отчего-то боятся. Словно как дедушкина рука частично превратилась в ониксовый кристалл.

Дедушке хотя и поставили механический протез, разрешили всё же забрать маленький кусочек оникса на память. Оказалось, кристалл вполне рабочий — магию выявлял моментально. Дедушка вправил его в новый перстень, который теперь носил на перчатке, надетой на новую руку.

Теперь дедушка развлекал младших сестёр Ника жужжанием механических пальцев, играя ими с домашним робо-пылесосом в виде кота. Грозил ему пальчиком или указывал, куда поехать прибрать.

Сёстры, ещё слишком маленькие, чтобы осознать случившееся, только радостно хлопали в ладошки. Дедушка ведь улыбался, значит, всё в порядке.

А Ник помнил, как дедушка вопил от боли в трущобах Кунавино. И страшно представить, как больно было деду, когда в госпитале ему отсекали окаменевшую руку. И как он потом приноравливался к новым железными пальцам. Они хотя и работали исправно, почти как настоящие, но родную кисть дедушке больше никто никогда не вернёт.

Ник дотронулся до собственной левой руки, где под повязкой ещё зудел только что нанесённый знак действующего мага — сорока в магическом круге из защитных и разрешающих знаков. А на правой руке теперь красовался фамильный перстень с той же сорокой.

Ник очень хотел получить кольцо отца, однако дедушка при поддержке Ордена решил выправить для внука новый, индивидуальный перстень, а отцовский артефакт перенесли в часовню, где сейчас и сидел Ник.

Собственно, он затем сюда и пришёл, чтобы положить перстень к урне с прахом отца. Теперь вот сидел на скамейке, мысленно разговаривая с папой, который так рано ушёл.

Ник мысленно рассказал отцу, как вырос, что он теперь — не тот милый веснушчатый увалень, который мог даже в обморок упасть, не покушав сладкого. А вполне уважаемый алхимик Ордена, между прочим, с благодарностью за раскрытое дело и направлением на специальный курс по боевой магии. Официально же он в одиночку одолел Элли, теперь придётся соответствовать.

Ещё поведал отцу, что его гибель раскрыта, и виновница понесла наказание. Вернее, все виновные. А главное, что всё по справедливости и по законам. Никто не пострадал зря, без вины.

Правда, Ник старательно умалчивал о том, что ему пришлось совершить пару неблаговидных поступков.

Да, он подбросил пиритовый раствор Цианотии, но это только чтобы выдать её правосудию. А судить её будут не только за раствор, который по сравнению с другими её "подвигами" — вообще мелочь.

Да, ещё несколько дам облысели из-за настойки спорыньи. Но теперь у них волосы будут лучше расти и станут крепче.

Ник вздохнул. Как ни успокаивай себя, а всё равно противно, что пришлось так действовать. Как будто руки испачкал. Но ведь это не он завалил весь город грязной контрабандой и проворачивал отвратительные делишки. Ему довелось лишь погрузить руки в отвратную субстанцию, которую сотворили другие.

И всё равно неприятно.

Фимиам догорел, остался лишь пепел. Ник аккуратно собрал его в ладонь и вышел наконец на улицу. Сад радостно шумел листвой и благоухал на разные лады. Ник осторожно сбросил пепел фимиама в землю под незабудки и отряхнул руки.

Как раз в этот момент открылись ворота, и к дому подъехала карета тётушки Матроны. Тётушка выбралась из неё сама, как и Мила, держа в руках большую сумку-переноску, в которой теперь перевозили Лапа.

А вот Люту самостоятельно выбираться из кареты было ещё сложновато — дверь-то он открыл, а вот управиться сразу с тростью не мог. Мила кинулась было на помощь, только тётушка остановился её таким холодным взглядом, будто в статую желала превратить. Хорошо, что подошёл Ник и подал Люту руку. Тот, морщась, принял помощь и наконец сумел встать почти прямо, но пока ещё опираясь на трость.

— Здравствуй, Ники, — произнесла тётушка обычным прохладным аристократическим тоном. — Как поживаешь? Как дедушка? Сёстры?

— Всё в порядке, благодарю, — улыбнулся Ник.

Пожалуй, слишком широко, так в их кругу не улыбаются. Однако такое выражение лица без слов дало понять остальным, что мечты Ника наконец воплотились — и знак на руке, и перстень на пальце, и дедушка пошёл на поправку.

— Прошу в дом, — указал Ник на усадьбу, но в этот момент раздался странный звук, будто камушки покатились с горки.

Оказалось, в небо резко взлетела большая стая птиц, кажется, скворцов. Полупрозрачным облаком они пролетели над усадьбой, потом направились к центру города, но вернулись, сделали круг, полетели в одну сторону, затем в другую. Так и метались по небу, словно не могли решить, куда же всё-таки направиться.

— Дурной знак, — тихо произнесла тётушка, глядя в небо.

Стая птиц пронеслась над усадьбой и рассыпалась над городом чёрными точками, словно сожжённая бумага на ветру. Прямо перед Ником пролетело что-то чёрное. Оказалось, ему под ноги упало тонкое тёмное пёрышко.

Ник поднял его и, как это было принято, устроил в цветник. Однако тётушка была права — такой бессистемный танец стаи птиц ничего хорошего не предвещал.

— Подумаешь, пернатые, — донеслось из переноски. — Крылья есть, а половину времени просто сидят на ветках, будто заглядывают в будущее или обдумывают судьбу вселенной. А сами просто высматривают человека с семечками. Может, они так размяться решили?

Тётушка повела глазами, и вся компания направилась наконец в дом. Мила поддерживала прихрамывающего Люта под руку, а Лап продолжал разглагольствовать из сумки:

— Орёл — птица такая гордая, что куда уж нам, ползающим. А как дождь, так сидит, нахохлившись, похожий на мокрый носок. Петухи хотя бы над головами не летают и грызунов не воруют. Просто орут по утрам, как будто мир трещит по швам, а на самом деле — всего-то солнце встало. Поздравляю, теперь мы все это заметили.

— Заметили, — вдруг повторила тётушка, останавливаясь. — А вы заметили, что в последние дни петухи не кричат?

Ник молчал. Если честно, в последнее время петухи его интересовали меньше всего. Мила и Лют, кажется, за своими объяснениями в чувствах, обмороками Милы и двумя неудачными побегами Люта тоже не обратили внимания на отсутствие петушиных криков.

— Я заметил, — сказал Лап. — Но больше обрадовался.