Основатель

Пелагея напряглась, но не сказала ни слова. Только ослабила хватку на моём рукаве и шагнула чуть в сторону, за мою спину. Умная девочка.

Я двинулся вперёд.

— Свои! — раздалось вдруг из-за камня. Голос хриплый, уставший, но родной. — Александр Андреич, вы?

Базиль.

Я выдохнул.

— Свои, — крикнул я в ответ. — Это я.

Из-за скалы показался начальник охраны. Грязный, как черт, с красными от бессонницы глазами. В руке — винтовка, стволом вниз. Увидел меня заулыбался.

— Живы, — сказал он. — Слава богу.

Он подошёл, стиснул мою руку — сильно, до хруста.

— Мы уж думали, вы того, утонули или зверь вас загрыз, Александр Андреич.

Базиль перевёл взгляд на Пелагею, потом — на Гарпанчу. Задержался на нём дольше, чем на девушке.

— А это кто? — спросил он. Ладонь незаметно легла на рукоять ножа, покоящегося на поясе.

— Свои, — сказал я. — Это Гарпанча. Он спас нам жизнь. Теперь он с нами.

Базиль не отпускал рукоять, но и не вытаскивал. Смотрел на эвенка — долго и пристально, словно проверяя того.

— Тунгус? — спросил он.

— Тунгус, — ответил Гарпанча.

Базиль хмыкнул, но руку с рукояти убрал. Повернулся ко мне.

— Так что случилось то?

— В общем, так, — начал я. — Пошли мы с Пелагеей к скале, на петроглифы посмотреть. Там нас и накрыли. Десять человек, все на лошадях. Главарь — Тыкупча, шаман местный. Сразу оружие отобрали, руки связали, в чум заперли. Хотели Пелагею в жертву принести. Тыкупча верит, духи ему клад укажут.

Базиль скривился:

— Идиот.

— Идиот, — согласился я. — Но опасный. У него люди, ружья и собаки. Если бы не Гарпанча — я бы сейчас с вами не разговаривал.

Я кивнул на эвенка. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к скале. Взгляд — настороженный, скользит по деревьям, по кустам.

— Он нас отвязал, вывел, — продолжил я.

Базиль помолчал. Потом повернулся к Гарпанче, посмотрел в упор:

— Значит, свой?

Гарпанча ответил не сразу. Только кивнул, чуть заметно, одним движением головы.

— Свой, — сказал он. — Больше не хочу с Тыкупчей.

— А что с ним не так? — спросил Базиль. — Кроме того, что он людей жгет.

Гарпанча поморщился.

— Никакой он не шаман. Врун. Обычный вор, который прикинулся шаманом. Погремушку старую нашёл, бисером обшился, перья на плечи нацепил — и пошёл людей морочить. Говорит, духи с ним говорят. Никто не слышит, только он. Но он умный — умеет пугать и умеет обещать. Тем, кто слабее, — клады. Тем, кто сильнее, — власть. Всем — страх.

Я присмотрелся к нему.

— Ты же не верил ему. Почему тогда оставался?

Гарпанча усмехнулся — горько, криво.

— А куда идти? В тайге одному — смерть. В городе — свои законы, меня там не ждут. А у него — чум, еда, ружья. Если слушаешься, дают кусок. Если нет — бьют. Я два года терпел. А как его увидел, — он кивнул в мою сторону, — как он сказал про работу, про деньги, про новую жизнь — понял: больше не могу. Лучше умереть в лесу, но свободным, чем с ним гнить.

— Ну что ж, — сказал я. — Я обещал тебе новую жизнь, ты ее получишь. А сейчас…

Я не договорил.

Где-то в лесу, со стороны, откуда мы пришли, грохнул выстрел. За ним — второй.

Базиль уже стоял с винтовкой, пригнувшись, глаза — узкие щелки.

— С запада, — сказал он. — Близко. Версты три.

Гарпанча сорвался с места, прыгнул на валун, вгляделся в сторону леса.

— Это не Тыкупча, — сказал он. — Его ружья — другие звук. У него старые капсюльники. А это…

— Берданы, — перебил я. — Наши. Это Иван с Кондратием.

Я уже знал, что произошло. Эвенк не стал бы лезть в бой, если бы не было причины. А причина могла быть только одна — они наткнулись на Тыкупчу. Или Тыкупча на них.

— Идут, — сказал Гарпанча, спрыгивая с валуна. — К Бесову камню. Но если их в лесу настигнут…

— Прорвутся, — сказал Базиль. — Опытные.

Я схватил оружие, побежал в сторону выстрелов. За мной — Базиль, за ним — Гарпанча. Пелагея благоразумно осталась у скалы, с остальными.

Прогрохотал третий выстрел, потом четвертый. Крики.

Пятый выстрел, шестой. Я выскочил на поляну.

Увидел сразу: трое эвенков упали, ещё двое стреляют из-за кедра. Наши — Иван с Кондратием — держатся за поваленным стволом. В стороне, в кустах, братья-охотники. Я не разобрал, живы ли.

Я принялся тут же палить по противнику.

Первый — мимо. Второй — в ствол, рядом с головой эвенка. Тот дернулся, отскочил. Сзади грохнула винтовка Базиля — и один из эвенков осел, схватившись за плечо. Гарпанча бросился в кусты с ножом. Тут же раздался чей-то предсмертный хрип.

Тыкупча — я узнал его по чёрной накидке из перьев — рванул к лошади. Я выстрелил, пуля чиркнула по седлу, и эвенк хрипло заорал, схватился за бок. Но не упал. Дернул поводья, вскочил, и лошадь унесла его в лес. За ним — двое, потом ещё один.

Твою мать! Ушел!

Догонять его было уже поздно.

— Четверо в плену. Двое убиты. Иван ранен, но легко. Кондратий цел, — доложил обстановку Базиль. — Какие будут приказания, Александр Андреевич?

— Возвращаемся.

Мы вернулись к Бесову камню к полудню. Солнце уже поднялось высоко, но здесь, у подножия скалы, было сумрачно и прохладно. Тени лежали длинные, черные, и петроглифы на камне казались живыми — они словно бы двигались, когда я переводил взгляд, и я не мог отделаться от странного чувства, что за нами кто-то наблюдает.

Я присел на поваленное дерево, разминая затекшую шею. Базиль уже распоряжался: раненых перевязали, пленных эвенков связали и усадили в тени под скалой. Четверо — молодые, злые, с затравленными глазами. Один из них сплюнул, когда я проходил мимо. Состояние их понятно, они только что потеряли своих, и злость была единственным, что у них осталось. Впрочем, мне их было не жалко. Если бы не Гарпанча, какая тогда нас с Пелагеей ждала бы участь?

Иван сидел у костра, перевязывая руку. Кровь просочилась сквозь тряпку, но он держался молодцом, только губы побелели. Кондратий стоял рядом, опершись на винтовку, и курил, выпуская дым в небо.

— Как самочувствие? — спросил я, подходя.

— Жив, — ответил Иван. — А ты, господин, как?

— Бывало и лучше.

— Хозяин, мне тот эвенк не нравится, — после раздумий произнес Иван, кивая на Гарпанчу. — Не знаю я его, но вижу, что может предасть. Своих предал, а нас — и подавно.