Основатель

— С каждым? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое верить всю жизнь, а потом узнать, что твоя вера — ложь. Что все твои поступки, все молитвы, все жертвы — не ради Господа, а ради жадного купца, который использовал тебя как топливо для своей печи.

— Я знаю, что такое предательство, — сказал я. — Я тоже терял веру. Не в Бога — в людей. И я знаю, как тяжело это пережить.

Она долго смотрела на меня. Потом, неожиданно, голос её стал мягче:

— Ты странный, Антихрист. Ты не похож на тех, кого я знаю. Те — лгут, крадут, убивают. А ты… ты меня спас. Ты мог бы оставить меня в болоте. Никто бы не узнал. Ты бы сказал, что я сама утонула, и все бы поверили.

— Я не ищу лёгких путей, матушка, — я улыбнулся. — И я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести. Даже если вы пытались меня убить.

— Я пыталась, — кивнула она. — И я не раскаиваюсь в этом. Я сделала то, что считала правильным. Но теперь… теперь я не знаю, что правильно.

— Тогда давайте искать правду вместе, — сказал я. — Вы покажете нам дорогу к Скиту. Мы найдём динамит, документы, связь с Огневым. Вы поможете нам — и я обещаю: вас не отправят на каторгу. Вы сможете жить в форте, под надзором, но свободной. И, может быть, вы найдёте новый смысл.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было злобы. Только усталость и — кажется — надежда.

— Ты действительно веришь, что я могу измениться?

— Я верю, что человек может измениться, если захочет, — сказал я. — А вы захотели, матушка. Я это вижу.

Она молчала. Потом, чуть слышно, почти шёпотом, сказала:

— Я начала сомневаться в Огневе задолго до вашего прихода. Ещё когда он привёз в скит первые ящики… я спросила его: «Господин Огнев, а не грех ли использовать взрывчатку для убийства?» Он рассмеялся. Сказал, что мы — воины, а воины не задают таких вопросов. И я промолчала. Я боялась. Я боялась, что если я скажу правду — он лишит нас защиты. Оставит нас без оружия, без денег. И мы пропадём.

— Вы боялись за людей, — понял я. — Это не трусость. Это любовь.

— Любовь? — она усмехнулась. — Какая любовь, если я позволила им убивать?

— Вы позволили, потому что не знали иного выхода. Но теперь — знаете.

Она опустила голову. И я увидел, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видел у неё.

— Ты добрый, — прошептала она. — Я таких не встречала. Прости меня, Антихрист… Александр.

Я встал, подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Всё хорошо, матушка. Всё будет хорошо.

Она подняла на меня взгляд — без злобы, без страха, с чем-то новым, чего я не видел раньше. Может быть, с надеждой. Может быть, с миром.

— Завтра я отведу вас к Скиту, — сказала она. — Я покажу вам всё, что знаю. И если Господь даст мне силы — я помогу вам остановить Огнева.

— Спасибо, матушка, — сказал я. — Спасибо вам.

Мы замолчали. Тишина в избушке стала густой, как смола. Только дрова потрескивали в печи да ветер гудел за стеной. Я уже почти закрыл глаза, когда дверь резко распахнулась, и в избу влетел Степан.

Лицо его было бледным, глаза широко раскрыты. В руках он держал ружьё — пальцы судорожно сжимали цевьё.

— Что? — я вскочил на ноги. — Что случилось?

— Там кто-то есть, Александр Андреич, — выдохнул он, и голос его дрожал. — В лесу. За избушкой, в сорока шагах. Я слышал — ветки хрустели. Не зверь, нет — зверь так не ходит. Человек. И не один, кажется.

Все, кто не спал, мгновенно поднялись. Митька вскочил с нар, схватившись за ружьё. Базиль выхватил револьвер и двинулся к двери.

— Тихо, — сказал я, поднимая руку. — Всем тихо.

Прислушался. Снаружи — тишина. Только ветер. Но я тоже услышал то, что уловил Степан: в этой тишине был какой-то тонкий, почти неразличимый шум. Шаги. Осторожные, крадущиеся. Кто-то обходил избушку.

— Иван, — тихо сказал я, — ты слышишь?

Эвенк стоял у стены, прижавшись ухом к брёвнам, и его тёмные глаза сузились. Он медленно кивнул.

— Люди, — сказал он одними губами. — Трое. Или четверо. Обходят нас. С двух сторон.

— Ловушка? — добавил Базиль, глядя на Пистимею.

Старица побледнела и отрицательно покачала головой:

— Нет. Я не говорила никому. Клянусь! Да и как? Я у вас в темнице сидела.

— Тихо! — я выхватил револьвер. — Всем занять позиции у стен. Не стрелять без команды. Еремей, Митька — к окнам. Иван — останься со мной.

— Я тоже могу, — сказала Пелагея, доставая свой маленький револьвер.

Я хотел возразить, но увидел её лицо — спокойное, решительное, без тени страха.

— Хорошо. Держитесь рядом со мной.

В избушке стало тихо — только дыхание и едва слышный звон оружия. Снаружи шаги затихли. Потом — тишина. Потом — стук. Кто-то постучал в дверь.