Страница 36 из 44
Он огляделся. В одном из домов горел свет — точнее, какое-то зеленоватое, нездоровое свечение, пульсирующее в такт невидимой музыке. Оттуда доносились голоса — смех, говор, звон посуды, но этот смех был каким-то не таким: слишком громким, слишком долгим, слишком лишённым радости, как будто люди смеялись не потому, что им весело, а потому, что забыли, как плакать, и делали это по привычке. Из дома вышли люди — полупрозрачные, мерцающие силуэты, сквозь которые просвечивали стены и мебель; мужчины в картузах, женщины в длинных юбках, дети босиком, и у всех на лицах застыли странные, неживые улыбки, а глаза смотрели сквозь Ивана, как сквозь пустое место.
«Он живой, — прошептал кто-то из толпы, и шёпот этот разнёсся по улице, как рябь по воде. — Как давно мы не видели живых. Помнишь, когда последний раз к нам спускался живой человек? Еще при красных».
— Ты зачем пришёл? — спросил другой голос, жёсткий, требовательный, и из толпы выступил высокий мужчина с пустыми глазницами, внутри которых ползали улитки.
Иван открыл рот, чтобы ответить, но из-за угла дома, освещённый тем же зелёным свечением, вышел молодой человек в старомодном сюртуке из чёрного сукна, с бородкой и круглыми очками в металлической оправе. Он не был полупрозрачным — он выглядел почти живым, с глазами, волосами, только кожа его отливала синевой, как у утопленника, пролежавшего в воде несколько дней, а на виске темнело пятно, похожее на засохшую кровь.
— Не трогайте его, — сказал молодой человек, и голос его был мягким, с лёгким петербургским акцентом. — Он свой. Я чувствую. Не бойтесь, дайте мне поговорить с ним.
Толпа молча расступилась и полупрозрачные люди начали потихоньку разбредаться, повинуясь этому почти живому человеку.
— Ты Пётр? — спросил Иван, чувствуя, как внутри разливается странное, почти паническое узнавание — именно таким он представлял себе этого историка, исчезнувшего больше ста лет назад.
Молодой человек улыбнулся — грустно, одними глазами, потому что губы его остались неподвижными, как у восковой куклы.
— А ты внимателен, — сказал он. — Да, я Пётр Всеволодович Серебряков, историк, и, как видишь, не закончил свою последнюю работу. А ты, я полагаю, тоже историк. Идём, расскажешь, что происходит наверху, раз ты рискнул спуститься сюда. Только смотри под ноги — здесь у нас всё перевёрнуто. Не наступи на то, что не надо.
Он махнул рукой, приглашая следовать за ним, и его тень, отбрасываемая зелёным светом, легла на землю не в ту сторону, куда следовало, а наоборот — вверх, по стене дома, и там она качалась и переливалась, как живая. В какой-то момент Ивану даже показалось, что она, тень, совершает какие-то отличные от оригинала движения. Сам же он, как и Сократ, тени не отбрасывал. Домовой пошёл следом, его горящие глаза высвечивали в темноте чьи-то бледные лица, выглядывающие из окон и подвалов, и иногда из темноты доносилось тихое, настороженное шипение.
«Нам нужно быть осторожными, — ментально сказал мопс, и в его голосе впервые за долгое время послышалась тревога. — Здесь не все рады живым. Некоторые хотят, чтобы мы остались навсегда, а у нас, кроме всего прочего, есть ещё и твоё проклятие, которое никуда не делось. Не сворачивай с дороги, не заходи в дома без приглашения и не смотри в глаза тем, кто не показывает лица».
Иван кивнул и шагнул в чёрный проём двери, за которой мерцал зелёный свет; он знал, что теперь пути назад нет, и оставалось только идти вперёд — в самое сердце этого перевёрнутого мира, где похороны встречают смехом, а свадьбы — слезами, и где, возможно, скрывалась разгадка того, как спасти миллионы людей наверху.
Глава 18. Перевёрнутый мир
Зелёный свет, пульсировавший внутри дома, оказался не лампой и не свечой, а чем‑то живым — клубком светящейся тины, которая висела под потолком и тихо шевелилась, как медуза, пойманная в аквариум, переливающаяся изумрудным и синим. Комната, в которую Иван шагнул вслед за Петром, была обставлена как крестьянская горница: деревянные лавки вдоль стен, длинный стол, покрытый вышитой скатертью, в углу — иконы, но вместо ликов святых на них были пустые пятна, а вместо нимбов — разводы плесени, расползающиеся, как карты неизвестных материков. Пахло здесь не водой, а сухими травами и почему‑то дымом — запах, которого не могло быть на дне водохранилища, но он был, густой, настойчивый, как из настоящей печи, в которой только что затушили угли.
Пётр уселся на лавку, жестом приглашая Ивана сесть напротив; его движения были плавными, но какими‑то замедленными, словно он привык двигаться под водой и теперь не мог перестроиться. Сократ остался у порога, и его горящие глаза шарили по углам, выхватывая из темноты чьи‑то бледные, напряжённые лица, которые тут же прятались обратно в щели — такие же призрачные, как и вся эта деревня. Мопс — вернее, его домовая ипостась — был спокоен, но его длинные пальцы с когтями нервно сжимались и разжимались, царапая стол, словно он примерялся к невидимому врагу.
— Ты ведь знаешь, куда попал? — спросил Пётр, снимая очки и протирая их краем сюртука. Стекло блеснуло, и на секунду Иван увидел в нём отражение своих собственных глаз — усталых, воспалённых, но живых, в отличие от всего вокруг.
— Саяна говорила, что здесь всё наоборот, — ответил Иван, стараясь не смотреть на синеву, проступающую сквозь кожу Петра, особенно на висках, где она переходила в фиолетовый, почти чёрный оттенок.