Страница 25 из 44
Вернувшись домой, он рассказал Сократу о случившемся в архиве, умолчав правда о шепоте. Мопс слушал внимательно, наклонив голову, и потом ментально заметил: «Значит, она видит то же, что и мы. Но боится. Это не наша проблема в любом случае. Федя говорил, что в степи есть мелкие духи – хубу. Они не такие пугливые. Им нужны подношения и помощь в мелких делах. Завтра поедем к ним».
Иван кивнул. Вечером они снова сидели на кухне с бабушкой Зиной, ели оладьи (Сократ – тайком, прямо из тарелки), и мопс, урча, слушал, как Федя рассказывает о местной нечисти из своего угла за печкой. В доме было тепло, пахло мятой, хлебом и старым деревом, и Иван подумал, что, может быть, всё идёт правильно – даже если Саяна выгнала его из архива, даже если проклятие не снято, он хотя бы знает, куда идти дальше. А остальное – дело техники.
Глава 14. Шёпот воды и степные духи
Утро началось с бутербродов и негромкого спора на кухне бабушки Зины. За окном ещё только-только светало, и в комнате пахло вчерашними пирогами и сушёными травами, развешанными над печкой. Бабушка Зина, как обычно, встала затемно и уже возилась с посудой, но кашу с молоком, которую Сократ успел полюбить за предыдущие дни, на этот раз не сварила — то ли забыла, то ли не хватило времени. Мопс сидел на табурете, свесив короткие лапы, и с такой тоской смотрел на пустую плиту, что Иван, достав из холодильника колбасу, сыр, огурец и хлеб, не удержался от комментария.
— Что, карапузик, сегодня не завтракать кашкой? — спросил он, нарезая хлеб.
«Ты представляешь, — ментально пожаловался Сократ, даже не пытаясь скрыть обиду, — она не успела сварить кашки с молочком, как в прошлый раз. Я так надеялся. Я даже проснулся пораньше, чтобы успеть». Иван вздохнул и принялся нарезать бутерброды, попутно заметив, что Сократу вообще полагается холистик-корм, а не бабушкина кашка, и что ветеринар в Красноярске советовал придерживаться специальной диеты для брахицефалов с избыточным весом.
Мопс вздохнул так глубоко, что его пухлые бока колыхнулись, а потом выдал длинную ментальную тираду о том, что он, во-первых, не совсем собака, и поэтому собачьи нормы на него не распространяются, а во-вторых, домашняя еда ему никогда не вредила, в отличие от этих ваших сухих гранул, которые пахнут картоном и ветеринарной клиникой. «И вообще, кашка была с маслом и сахаром — это полезно для настроения, а настроение, между прочим, влияет на иммунитет», — закончил он свою речь, с вызовом глядя на Ивана.
Иван, жуя свой бутерброд с докторской колбасой и сыром, хитро прищурился и сказал, что если Сократ хочет понравиться спортивным собакам — например, той самой рыжей хаски на набережной, которая вчера так гордо прошла мимо, — то неплохо бы последить за фигурой, потому что двенадцать килограммов на коротких лапах выглядят, конечно, умилительно, но вряд ли это то, что ищет в кавалере настоящая северная красавица с голубыми глазами. Мопс замер, переваривая эту мысль, потом с явным усилием отодвинул от себя кусок хлеба и оставил на тарелке только колбасу и тонкий, почти прозрачный кружок огурца.
«Диета, — объявил он с достоинством, которое плохо вязалось с его круглой мордой и влажным носом. — С сегодняшнего дня и навсегда. И вообще, я буду есть только самую полезную пищу. Колбаса, кстати, полезная — в ней белок, а белок строит мышцы. Я буду наращивать мышечную массу, а не жир». Иван усмехнулся, но спорить не стал. Бутерброды были вкусными, а кофе, который бабушка Зина заварила в турке, пах шоколадом и кардамоном.
Через час они уже ехали по просёлочной дороге в сторону степи. Место, которое порекомендовал Федя — домовой бабушки Зины, оказавшийся неожиданно словоохотливым и осведомлённым в вопросах местной нечисти, — находилось недалеко от Боярской писаницы, того самого древнего святилища, где хакасы веками выбивали на скалах изображения горных козлов, оленей, всадников и шаманов с бубнами. Иван видел указатель на повороте: «Бояры — 3 км» — но свернул раньше, туда, где курганов было больше, а воздух казался плотнее, тяжелее, словно сама земля дышала древностью и не пускала чужаков без спросу.
Степь здесь была особенной, не такой, как на подъезде к Абакану. Она не была плоской — холмы перетекали в холмы, покрытые ковылём, который на ветру переливался серебристо-серым, будто море в лунную ночь. Местами из травы торчали каменные бабы — грубые, выветренные изваяния древних воинов, глядящие на восток пустыми глазницами. Пахло полынью, чабрецом и нагретой за день землёй, и в этом запахе было что-то забытое, первозданное, не тронутое ни асфальтом, ни бетоном. Иван остановил машину у невысокого кургана, поросшего сухой, колючей травой, и вышел, щурясь от яркого солнца, которое уже поднялось над горизонтом и золотило верхушки холмов.
Сократ выпрыгнул следом, чихнул от попавшей в нос пыльцы и сказал: «Тут пахнет… старым. Очень старым. И нечистью, но не злой. Просто чужой. Федя говорил, здесь духи — не наши, не сибирские. Они как ветер: есть, но не видно. А ещё они говорят на таком языке, что я не всё понимаю. Будешь переводить?»
— Постараюсь, — ответил Иван, доставая из рюкзака подношения: плошку из глины, купленную на рынке, молоко (свежее, бабушка Зина дала из своих запасов, перелив в стеклянную банку), горсть монет — блестящих, сувенирных, которые он возил с собой для таких случаев, кусок чёрного хлеба, а ещё горсть тополиного пуха, привезённого из Красноярска, как память о своей последней победе над нечистью. Он выбрал плоский камень у подножия кургана — старый, тёмный, со следами копоти и засохшего молока, явно использовавшийся веками для подношений и жертвоприношений. На ощупь камень был тёплым, хотя солнце уже начинало припекать, и в его поверхности угадывались мелкие трещины, похожие на морщины.