Страница 93 из 97
— Ничего, — процедил он, обводя взглядом присутствующих. — Это совершенно ничего не меняет.
Дальше Бойко сделал свой следующий ход. Он подошёл к Ольге Геннадьевне. И тут память Нещадова подсказала мне, что это беда. Дело в том, что ответственный секретарь Ольга Геннадьевна была человеком патологически честным. Она просто не умела врать, такая у неё была личная особенность. Об этом знала вся редакция. Ольга Геннадьевна видела Самохина пьяным — к несчастью для себя, для нас и для самого мэтра. И теперь она являлась ходячей уликой, доказательством, гарантированным и стопроцентным приговором.
Бойко прекрасно понимал: при всей своей симпатии к Самохину, она не скроет правду даже под страхом смерти.
— Скажите, Ольга Геннадьевна, — вкрадчиво начал заместитель главреда, — видели ли вы минуту назад Самохина, который здесь, на рабочем месте, не вязал лыка?
Ольга Геннадьевна вздрогнула, её губы задрожали. Смотрела она себе под ноги.
— Ну же! — рявкнул Бойко, теряя терпение. — Вы видели сейчас Самохина⁈
— Да… видела, — прошептала она.
— И что он⁈ — наседал Бойко. — Что⁈ Вязал лыко?
— Нет… — ответила ответственный секретарь, и в глазах её заблестели слёзы. — Нет. Лыка он не вязал.
Она закрыла лицо ладонями, и её плечи бессильно опустились.
— Вот! — ликующе вскричал Бойко, обводя взглядом притихший коллектив. — Вот оно, торжество истины!
От радости заместитель главреда подпрыгивал на месте, и его лицо сияло от самодовольства. Он думал, что победил. Теперь нужно было лишь оформить победу — то есть по-быстрому уволить Самохина. Потом, когда на работу из отпуска выйдет Косогоров, Ольга Геннадьевна повторит перед ним то, что сказала сейчас. И формального повода в чём-то обвинять Бойко у главреда не будет. А то, что сделано это не по-человечески… Для Бойко это было неважно — целил-то он не куда-то, а в самого Косогорова.
Нужно было перехватывать инициативу прямо сейчас. Любым путём, пусть и не самым очевидным.
— К чему это ты ведёшь, Артур Валентинович? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже немного удивлённо.
— А разве это непонятно? — в свою очередь изобразил удивление и Бойко; отвечал он мне, но окидывал при этом взглядом весь собравшийся коллектив. — К тому, что люди, распивающие спиртное на рабочем месте, трудиться в нашем молодёжном издании, органе обкома комсомола, не должны. Не имеют права. В наше судьбоносное время, когда партия и правительство призвали нас к мобилизации всех сил, к трудовому подвигу, мы обязаны все как один…
— Спокойно, — я взмахом руки прервал его демагогию. — Не надо громких слов. Давайте разберёмся, что мы здесь наблюдали на самом деле. Да, Николай Петрович присутствовал здесь в не самом лучшем своём виде. Не исключено, что он был даже нетрезв. Но ведь он сам говорил, что ему нездоровится. Может быть, он принял какую-то спиртосодержащую микстуру от простуды? Или добавил себе в кофе несколько граммов коньяка, чтобы восстановить правильную работу организма, как это иногда советуют людям в возрасте…
Да, мы и сами вполне умеем разводить демагогию, подумал я, глядя на застывшего Бойко.
— И это, — продолжал я, — слегка подкосило его, на фоне нездоровья. И на фоне тех моральных переживаний, которые, как многие здесь знают, имели место в его профессиональной деятельности в последнее время.
— Хватит тут рассказывать ерунду! — прервал меня Бойко.
Но прерываться я не собирался. Я уже почувствовал, что аудитория, большая её часть — на моей стороне.
— Дайте ему сказать! — крикнул кто-то из толпы в подтверждение моих мыслей.
Я узнал голос, это был Михалыч, а старого шофёра в коллективе уважали. Его возглас поддержали одобрительным гулом другие.
— Спасибо, — я кивнул Михалычу и продолжил. — Вот, смотрите. Ольга Геннадьевна увидела старшего корреспондента Самохина в этот, скажем так, неудачный для него момент. Он вёл себя прилично, трудовую дисциплину, по сути, не нарушал. Разве он здесь дебоширил? Нет. Просто он был не в форме. Но могла ли Ольга Геннадьевна, просто на глаз, оценить и уверенно определить степень опьянения человека? Вряд ли. Она же не специалист, не доктор-нарколог.
Я повернулся к ней:
— Вы ведь не специалист, Ольга Геннадьевна?
— Нет, не специалист, — ответила она с готовностью и даже с радостью, понимая, что её пытаются вытащить из-под удара. — Я не могу определять степень опьянения на глаз.
Бойко попытался вмешаться и стал что-то говорить, но я поднял руку, как выступающий в суде юрист.
— Вот именно! — продолжил я. — Но даже если наш товарищ Самохин и… был неправ, скажем так… То что же нам теперь, выбросить человека? Нет, мы должны наоборот, поддержать его в трудную для него минуту. Тем более — учитывая его многолетние заслуги перед изданием. Если он виноват, то наказать. Но решаться такие вопросы должны всем коллективом, по справедливости. Именно так — в наше судьбоносное время.
Люди в коридоре переглядывались, по толпе прошёл тихий гомон. Подавляющее большинство было со мной согласно. Даже прихлебатели Бойко, почувствовав перемену ветра, куда-то попрятались. Сам заместитель главреда только растерянно блымал глазами, не очень понимая пока, что ему теперь предпринять.
И тут случилось непредвиденное. Со стороны лестницы послышался шум и какие-то невнятные крики. Потом там раздался топот, там кто-то поднимался.
— Где он⁈ — прозвучал требовательный голос. — Сейчас я ему всё скажу!..
Из дверного проёма в коридор вывалилась растрёпанная фигура. И пошагала вперёд. Натыкаясь на стены, заплетаясь в ногах и не падая только каким-то чудом, к нам шагал заслуженный журналист Николай Петрович Самохин.