Страница 47 из 97
Эдик сначала пытался освободиться, но под тяжёлым взглядом Бори быстро сдулся. Он опустил голову, рассматривая свои туфли, и заговорил. Иногда он бросал виноватые взгляды на Виктора и на меня. Смотреть на Борю он избегал.
— Да не избивал меня никто, — признался он. — Я у Людки был… ну, Борис её знает, с Петровской Балки. А у той муж внезапно вернулся… Пришлось прыгать с балкона. Там хоть и второй этаж, но всё равно высоковато… Неудачно, короче, вышло — на руку упал, там хрустнуло что-то…
— А лицо? Лицом ты тогда же ударился? — уточнил Виктор.
Эдик замялся, и Толстый придавил его к стене чуть сильнее.
— Нет, лицом нет, — Эдик вздохнул. — Это Людкин муж… он тоже следом спрыгнул. Догнал меня за углом, ну и…
— Так чего ж ты сразу не сказал? — Боря разочарованно опустил руки. — А, стыдно было, — сразу догадался он. — Там того мужа, во…
Он показал рукой. Судя по этому жесту, муж злополучной Людки был чуть ли не лилипут. Да, от такого получить — позор один.
Виктор постоял, глядя на славного парня Эдуарда с консервного завода. Сплюнул, бросил в сердцах:
— Ну ты и тип… Одно слово: Мыльный.
В субботу я отправился в Алушту. Дорога на троллейбусе через перевал заняла привычные полтора часа. В сумке лежали акваланги, которые нужно было вернуть Гие. Мы встретились на старом месте. Я поблагодарил его за науку и вернул снаряжение. Гия звал остаться, обещал подводную пещеру, а потом пиво с крабами, но я отказался. Он не обиделся, у него было чем заняться, клиенты шли табуном.
Я прогулялся по набережной. Хотел съесть пару знаменитых алуштинских чебуреков, посмотрел на очередь и передумал. Скинул одежду, зашёл в воду. Плавать не хотелось. И дело было вовсе не в том, что случилось в Гурзуфе — та подводная схватка осталась в памяти как неприятная, но необходимая работа. Просто не было у меня сейчас беззаботного настроя.
Сидя на гальке и глядя на горизонт, я думал о том, что одно полезное умение — акваланг — я теперь освоил. Но дальше требовались другие навыки, которые мне предстояло обрести. Для того чтобы ликвидировать тех, кто затаился в тёмных складках этого времени, мне нужно было стать кем-то большим, чем просто фотограф.
Я вспомнил, как следил за Пономаренко, и понял: навыки профессиональной слежки необходимы мне, пожалуй, в первую очередь. Жаль, что в этом деле у меня нет своего Гии. Не к милиционеру Степанову же обращаться. Он, кажется, из ОБХСС — так что скорее всего и сам этого не умеет. Их стихия — бумажки, счета да контрольные закупки.
Воскресенье я провёл дома, в компании чистых бумажных листов и собственной памяти. Я решил составить реестр маньяков, которых помнил из своего «завтра». Помнил я всех. Нужно было проверить даты их деяний — на предмет того, кто будет следующий на очереди.
Список получился длинный, я знал, что так оно и выйдет. Ненавистные фамилии теснились на бумаге, перед глазами вставали лица с фото из личных дел и публикаций в газетах и на сайтах. Все эти монстры сейчас живы, ещё не пойманы и не расстреляны. Ходят по улицам, живут среди людей и притворяются людьми. Я не стал считать общее количество. Но их было много.
На секунду навалилось сомнение. Получится ли у меня, справлюсь ли с этой бездной?
Тогда я вспомнил другие фото — жертв. Эти люди здесь тоже ещё живы. И ради них я со всем справлюсь. Выкошу монстров — постепенно, одного за другим. Сомневаться тут нечего.
Напрасно я вспоминал милиционера Степанова. В понедельник, верный присказке «вспомни солнце — вот и луч», он появился в редакции.
На планёрке едва успели распределить задания на сегодняшний день, как в коридоре застучали тяжёлые шаги. Первым шёл мой недобрый знакомец. На этот раз он был в штатском, строгий серый костюм сидел на нём на удивление ладно, подчёркивая статус представителя власти. За его спиной маячил молодой коллега с пухлой папкой под мышкой, классический ретивый помощник.
Газетные работники удивлённо смотрели на это зрелище. Я же сразу понял: это по мою душу. Степанов мазнул по мне коротким недобрым взглядом и, не говоря ни слова, направился прямиком в кабинет Бойко.
Минут через пять они вышли обратно, уже в сопровождении заместителя главреда. Артур Валентинович выглядел хмурым и озабоченным, но на меня, проходя, взглянул с некоторым злорадством. А в руках у Степанова я заметил бумагу, официальное предписание с жирной фиолетовой печатью.
— Да, я понимаю, — говорил на ходу Бойко в продолжение начавшегося в кабинете разговора, — время сейчас строгое, экономия и трудовая дисциплина прежде всего.
— Это очень хорошо, что вы это понимаете, — кивнул Степанов. — Мы, в общем-то, не чужие люди, с кем-то из редакции я знаком. Но когда приходит сигнал о нецелевом расходе государственного имущества, наша служба обязана отреагировать и всё проверить.
Проверять они, как оказалось, намеревались не что иное, как использование фотоматериалов.
— Вот здесь у нас кабинет фотокорреспондентов, — показал Бойко на дверь, рядом с которой стоял бледный Пахомов.
— Мы взглянём?
Степанов зашёл внутрь. У него, может, и не было права бродить по кабинету, но я не стал ничего говорить. Тем более не стал возражать и Пахом. Он вообще стоял с таким лицом, как будто его вот-вот свалит инфаркт.
— Не боись, отец, — покровительственно усмехнулся Степанов. — Кто ни в чём не виноват, тому бояться нечего. Который тут стол Нещадова?
— Вот этот, — с готовностью подсказал Пахом.
Степанов подошёл к столу. Уселся на мой стул, повертел в руках лежавшие на столешнице фото с последнего репортажа, открытия школы. Быстро открыл и закрыл полки стола. Оружие, валюту или ещё какой-нибудь криминал, понятное дело, не обнаружил. Мазнул взглядом по шкафам, поднялся:
— Давайте пройдём в лабораторию.
Мы — я, Бойко, Пахом, Паша и Степанов с коллегой — двинулись по коридору. Лаборант Костя при виде такой толпы «гостей» побледнел так, что стал цветом как та самая фотобумага, которую сейчас собирались пересчитывать. Степанов действовал методично. Его помощник достал из папки чистые бланки и начал сверять записи в журнале выдачи с реальным наличием плёнки, бумаги и реактивов в шкафах. Сам Степанов полез туда, где хранились контрольные отпечатки.
— Так-так, — бормотал он, пересчитывая снимки. — С поездки в совхоз опубликовано три кадра, с открытия школы — два. А плёнки израсходовано — ого-го!
После такой бестолковой претензии не смолчал даже перепуганный Пахом.