Страница 7 из 115
Халумари встал, но всё равно был ниже девушки на полголовы, потому смотрел снизу слегка настороженным взглядом.
— Чем?
— Я осталась без повозки. Карета принадлежит Магистрату, а ослика с двуколкой забрала матрэ.
Стаканишт ещё раз оглядел девушку, словно тот недоверчивый ослик, на которого надели хомут и вот-вот заставят тянуть непомерно большую повозку. А девушка продолжила:
— Мне надо попасть к тем большим повозкам на железных колёсах. Её могущество велела поймать поселившихся в ней амбарных духов.
Халумари некоторое время продолжал глядеть, а затем произнёс «один момент» и вышел. Вернулся, однако, дольше, чем через момент. Минуло почти пять моментов. Зато вернулся с хитрым прищуром в глазах. Он взял свою поделку и важно протянул:
— Пойдём луну вешать. А потом поедем, барон сказал «яси».
— Так и сказал? — с удивлением вскинула брови Шарлотта. Она ожидала, что всё будет намного труднее.
— Нет, он сказал: «Яси, твою мать, Стаканыч. Конечно же, вези девчонку».
Шарлотта улыбнулась, и они двинулись к двери, оставив макет за спинами. А снаружи полосатый халумари повёл к краю очищенной поляны. Там, у самого пепельного светораздела, перед живой изгородью, росла высокая и широкая сосна, пытающаяся объять своими иглистыми ветками небо и ухватиться за мягкое подбрюшье облаков.
Полосатый Стаканишт взял длинную чёрную верёвку, перекинул через одну из ветвей, прицепил жестяную «луну» и поднял её наверх. Затем ухватился за тонкие шнурки и закрепил так, чтобы поделка не раскачивалась на ветру.
— Готово. Поехали, — махнул он рукой.
Шарлотта быстро вернулась в отведённые ей покои, схватила большую сумку, перевязь с оружием, охапку книг и вязанку верёвок.
Когда вышла, на поляне уже ждала самоходная повозка, в которой рядом с возницей сидел Стаканишт.
Когда девушка уселась на просторное заднее место, повозка заурчала и мягко тронулась.
Пётр Алексеевич ставил быстрым росчерком подпись за подписью. От обилия бумаг болела голова и рябило в глазах. Отчёты, рапорта, письма к местной знати. Бесконечные переговоры на фоне смерти королевы и делёжки трона утомляли. А ещё какие-то заморочки у Николь-Астры. Да и в целом события развивались совсем не в том ключе, что хотелось, приходилось изворачиваться и думать.
Генерал сложил губы трубочкой, протяжно выдохнул и встал. Прислушался к рычанию мотора удаляющегося уазика, который выпросил Сизов для крысоловки, и меняющему частоту треска датчику магии — вроде бы всё в пределах нормы. Если бы возникло что-то неприятное, датчик бы потрескивал гораздо сильнее.
И притом что умом генерал понимал, что ведьмочка и дочка — это разные люди, пару раз, будучи в раздумьях, чуть не назвал ее Настей.
— К чертям собачьим, — прошептал Пётр Алексеевич, пересилив порыв устало отшвырнуть авторучку, но вместо этого аккуратно опустил её на столешницу и выровнял вдоль края стола. Так же поправил и стопку документов формата А-четыре. Только свитки не входили в схему порядка — свёрнутая в трубочку бумага категорически не хотела укладываться в рамки квадратного и прямоугольного. Как и весь этот мир не хотел играть по земным правилам.
— Завтра с утра повторные испытания портала, мать его. Надо не забыть обзвонить магистрат и храм, а то опять истерики начнутся.
Пётр Алексеевич подошёл к сейфу и достал из него бутылку коньяка и стопарик. Налив коричневый напиток в рюмку, двинулся к макету.
— Чу-чу, — проговорил он, не беспокоясь, что его кто-то может сейчас услышать. Затем достал с расположенной под макетом полочки игрушечный вагончик-платформу и поставил на рельсы.
Щелчок, и поезд вспыхнул крошечными огнями и пополз по кругу.
Генерал водрузил стопарик на платформу и проводил взглядом, а когда тот сделал круг и вернулся, взял, а на его место опустил модельку танка — её специально привезли вместе с документами.
В итоге локомотив потащил и маленький танк. Маленький, но такой значимый, и так много с ним геморроя.
— Товарищ генерал, разрешите обратиться! — раздался бравый возглас со стороны двери.
Пётр Алексеевич тяжело вздохнул, залпом выпил коньяк и повернулся. Глазам предстал дежурный. Их было трое, сменяющих друг друга, и этот совсем ещё молодой старший сержант.
— Что тебе?
— Товарищ генерал, разрешите доложить! У нас опять сбит квадрокоптер!
— Крохотные стрелы? — насупился Пётр Алексеевич, разглядывая бойца с блестящим значком на груди.
— Так точно! — отчеканил сержант.
— Что камеры показывают? — уставился на дежурного сверлящим взглядом начальник.
— Ничего, товарищ генерал! — снова доложился сержант.
— Так не бывает. Это что, какой-то инопланетный невидимый хищник-охотник?
Пётр Алексеевич глянул на фуражку, поднял, сдул с неё ворсинку, но надевать не стал и положил на место.
— Веди, показывай, где это было, — проговорил он и стал бурчать, как старый дед: — Разведчики, блин. У них под носом диверсанты, а они руками разводят.
У двери его встретил командир взвода всего этого безобразия. Ну как встретил… «Встретил» — не совсем верное слово. Здоровенный широкоплечий старлей стоял спиной к начальнику, не заметив его появления, и орал на бойца со снайперской винтовкой и в маскировочном балахоне:
— Я те, нна, глаза сам протру, нна! Кулаком, нна! У тебя, нна, тепловизор! У тебя, нна, оптика за мильён рублей! Что тебе ещё, твою мать, надо⁈
Боец стоял хмурый, как туча, и только увидев за спиной старлея подошедшего генерала, стал указывать взводному, харизматично выпучивая глаза в сторону опасности.
Тот обернулся и слегка вальяжно встал стойку «почти смирно».
— Что происходит? — тихо спросил Пётр Алексеевич, а сам пробежался взглядом по поляне. Вроде всё как обычно. Тихо светился пепельный светораздел. Тарахтел генератор, упрятанный в яму так, что только крышка на баке торчала, да сизый дым поднимался к небу. Уже зажглись лампы по периметру. Унылый часовой находился на месте, а на пристани было пусто.
Ко всему прочему добавилась только жестяная луна на ветке.
Тем временем здоровенный взводник указал на бедного снайпера.
— Анекдот, товарищ генерал. Этот, знач, в засаде. Оператор запускает квадрокоптер, чтоб оглядеться. Дрон тут же сбивают, и он падает прямо на голову этому… — старлей замялся, не решаясь в присутствии начальника применить более грубое и экспрессивное выражение. — Обалдуй, — наконец, выкрутился он и продолжил: — И никто ничего не видел.