Страница 11 из 402
Окна — два высоких, узких, с частым переплётом — выходили во внутренний двор с фонтаном. Сейчас стёкла чуть запотели от тепла, и за ними угадывались размытые силуэты кустов сирени. На подоконниках стояли горшки с геранью и низкорослыми розами, чьи лепестки иногда слабо фосфоресцировали в сумерках — результат многолетней селекции садовых магов.
Посуда была разной: несколько глубоких тарелок с голубоватой глазурью, расписанной вручную простыми полевыми цветами; пара супниц — одна керамическая, закрытая крышкой с пузатой ручкой, другая серебряная, но без лишнего блеска, с матовой поверхностью. Рядом примостилось блюдо с пирожками — ещё тёплыми, румяными, посыпанными маком и сахарной пудрой. От них шёл пар, который, поднимаясь, закручивался в ленивые спирали и медленно таял под потолком.
На отдельном подносе из тёмного дерева стоял графин с морсом — тёмно-рубиновым, клюквенным, и несколько высоких стаканов с пузатыми донышками. Рядом притулился молочник из фаянса, расписанный цинком, с остатками сливок на стенках.
Магия здесь присутствовала, но не выставлялась напоказ. Под столешницей, в углублении, тихо гудел небольшой артефакт-подогреватель — плоский диск с тусклым свечением, не дающий остыть супу и чаю. Над столом, чуть сбоку, висел светильник: три хрустальные пластины, соединённые кованой цепью, внутри которых горел ровный, тёплый свет без единой вспышки. Тени от него падали мягко, почти невесомо.
На широком подоконнике лежала раскрытая книга — какой-то старый кулинарный сборник с пятнами на страницах, заложенный ленточкой. Ее любила читать вторая жена отца, которая иногда радовала нас своими кулинарными шедеврами.
У противоположной стены помещался невысокий буфет красного дерева со стеклянными дверцами. За ними угадывались ряды фарфоровых чашек, пузатые сахарницы и стопки льняных салфеток, перевязанных бечёвкой. На верхней полке — коллекция маленьких баночек с вареньем: смородина, малина, крыжовник, каждая с наклеенной этикеткой, написанной от руки.
Пол был выложен крупной терракотовой плиткой, местами потёртой до блеска. Под ногами — домотканые дорожки с длинным ворсом, в рисунке которых повторялись те же полевые цветы, что и на посуде.
Воздух в трапезной был плотным, но не душным — пахло хлебом, мятой, чуть-чуть воском и ещё чем-то неуловимо домашним, что невозможно описать словами. Это была комната, в которой хотелось задержаться, даже если не голоден. Просто сидеть, смотреть на огоньки в хрустале, слушать тихое гудение артефакта и ждать, когда кто-нибудь войдёт и нальёт чаю.
Главное место занимал стол. Не парадный, не монументальный, а обычный прямоугольный, из светлого дуба, со слегка потёртой столешницей. На ней не было скатерти — только несколько льняных салфеток, разложенных там, где удобнее, и тонкие полосы тепла от чашек. В центре стола стояла невысокая ваза из молочного стекла с тремя веточками белой сирени — их аромат смешивался с запахом свежей выпечки.
А за этим столом уже сидело все наше семейство — я явился последним, но не опоздал. До начала завтрака было еще пять минут. Церемонно поклонился отцу, сидящему во главе стола, чмокнул в щеки мам, похлопал по плечу изнывающего от безделья брата, кивнул его жене Ладе, в девичестве княгине Апраксиной — спокойной, уверенной в себе девушке. Напоследок послал воздушный поцелуй мгновенно взбесившейся Софии. Раздражать ее было так весело. Ну вот не смог я удержаться.
— Пока мы не приступили к трапезе, у меня есть сообщение, — сказал отец, посмотрев на каждого и в конце пристально уставившись на меня.
Ну вот, началось. Хорошо же сидели!
— Я долго думал и принял решение. Владимир, твое поведение я нахожу максимально безрассудным и рискованным. Тебе не хватает порядка. Поэтому ты поедешь поступать в Рязанскую академию Военно-Магических Войск.
— Братик будет ломать лбом кирпичи, купаться в фонтане и кричать «Слава ВМВ», — хихикнула София, но, поймав предупреждающий взгляд отца, сразу же заткнулась.
— ВМВ? — удивилась мама. — Он же должен был поступать в Первую Магическую?
— Гражданская академия ему не поможет, — сказал, как отрезал, отец. — Армия научит его и Родину любить, и ценить тех, кто рядом. Пока, кроме глупостей, в его голове ничего нет. Так что через два месяца ты, сын, отправишься в Рязань под именем Гвоздева Владимира Федоровича, дворянина из Тобольской губернии. Я уже подготовил и отправил все необходимые документы.
Подпишешь обычный контракт перед испытанием и честно отслужишь положенное. На это время о семье можешь забыть, на каникулы не приезжай. Содержание получишь, как обычный контрактник — без излишеств.
— Он там даже аристократом не будет, — не выдержав, заржала София. Но тут же получила водяную оплеуху от отца, который терпеть не мог, когда его перебивали, и рухнула со стула, прикусив свой длинный язык.
— А если не пройду инициацию? — едва сдерживая гнев, спросил я.
Черт, у меня столько планов было, а теперь все пошло под откос! Долг Левчика сильно вырос. Прям очень.
— Значит, отслужишь солдатом. Покажи нам, что ты достоин нашей фамилии, что изменился, и тогда я первый пожму тебе руку и верну свое расположение.
— А ты уверен, что после этого всего я приму твою руку? — с вызовом посмотрел я на него. — Если я не буду нужен своей семье целых пять лет, то кто сказал, что она мне будет нужна, когда это время пройдет?
— Значит, это будет твой выбор. Насильно в родные пенаты тебя никто не потащит. Откажешься — получишь причитающиеся тебе деньги и живи как знаешь.
— Я тебя услышал и выводы сделал. Дальше без меня. Что-то есть перехотелось.
Встав из-за стола, я бросил на него салфетку и быстро вышел. Злоба душила меня так, что хотелось кого-то загрызть. Родные стены на миг показались мне чужими.
— Сынок! — выскочившая следом мама крепко обняла меня. — Не злись на отца. Он тебя любит и переживает. Он отойдет и, может, изменит свое решение…
— Нет, мам, не изменит. Да я и сам теперь не хочу. Рязань так Рязань. А там посмотрим. За пять лет многое может случиться. Поеду, Левчика навещу. У меня к нему много вопросов.
— Только опять не натворите глупостей, — мама с тревогой посмотрела на меня. — Не стоит злить отца еще больше.
— Не переживай. Набью ему морду и вернусь. Посмотрю, как этот блудливый кошак будет уворачиваться от принудительной кастрации.