Системный фермер. Тетралогия

Глава 28

Я сидел на кровати и таращился в темноту, где перед глазами висела строка.

Девяносто процентов.

Как?

Русло я отвёл давно. С той ночи прошли недели, и всё это время печать держалась, я проверял её через систему чуть ли не через день, и никаких проблем не было. Сто процентов, ровно, без всякой динамики.

Ничего не изменилось. Я вообще последнюю неделю провёл в Преславице, за тридцать вёрст оттуда, разбирая межевые тяжбы и возясь с грибной жижей.

Так почему сейчас?

Что вообще успело измениться за эту неделю? Я принял новый надел, нашёл под усадьбой второй узел. Я получил доступ к якорю.

Мысль эта мне очень не понравилась.

А ещё я подумал о другом, и от этой мысли у меня неприятно запульсировало в висках от напряжения. Если те, кто сюда пришёл до меня, потратили силы на то, чтобы вырезать вязь на живых деревьях, поставить печать, затворить русло и оставить при ней сторожа на много веков, то на то были явно веские причины.

Я натянул штаны и рубаху, вытащил книгу и сунул под мышку. Нужно идти к матери Руфь. Немедленно.

В тёмном коридоре я налетел на кого‑то и едва не сшиб.

– Ай! – отскакивая в сторону, сказал Радован. – Войцех? Ты чего?

Он стоял босиком, в ночной рубахе, с кружкой в руке.

– А ты чего?

– Воды пошёл попить. Не спится мне на новом месте, – он потёр глаз. – Слушай, я на этих кроватях с верёвочными сетками ночь провёл и понял, что Вернер эти перины, наверное, забрал из личной ко мне неприязни… Погоди. А ты куда собрался посреди ночи?

– К матери Руфь.

Радован моргнул.

– К ведьме? Сейчас?

– Сейчас.

– Ты понимаешь, что старуха тебя веником погонит? И правильно сделает.

– Пусть гонит, – я обошёл его и двинулся к лестнице.

– Да что стряслось‑то?

Я остановился на верхней ступеньке.

Объяснять было бесполезно и, честно сказать, некогда. Ни про печать, ни про то, что под ней лежит, Радован не знал. Знала одна старуха, да и та по обрывкам молвы минувших лет.

– Предчувствие у меня плохое, – сказал я. – Очень плохое. Иди спать.

Он поглядел на меня, поставил кружку на подоконник и потянулся за сапогами.

– Ага, конечно. Теперь я точно усну.

На улице никого не было. Ни огонька в окнах, ни собаки, ни припозднившегося гуляки. Радован семенил рядом, зевал во весь рот и ворчал.

– Знаешь, что самое обидное? Я ведь только‑только кабинет обжил. Чернильницы расставил по местам, книги разложил. Думал, впервые за три месяца высплюсь, как человек… Слушай, а может, завтра с утра? Ну правда. Что бы там ни было, до рассвета оно подождёт. Часа четыре осталось.

– Не подождёт.

– Ты хоть скажи, о чём с ней говорить будешь? Может, я тоже пригожусь.

– Не пригодишься.

– Вот всегда ты так, – обиделся он.

Дом матери Руфь стоял на отшибе, за поворотом дороги, у самой опушки, и в темноте выглядел покосившимся сильнее обычного. Ставни закрыты. Дым из трубы не идёт, но ночью ему и не с чего идти.

Я поднялся на крыльцо и постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз, погромче. Внутри ничего не шевельнулось.

– Спит человек, – сказал Радован. – Как нормальные люди в такое позднее время.

Я забарабанил кулаком так, что дверь заходила в косяке.

– Мать Руфь! Это Войцех Мейер! Открой!

Ничего.

Я обошёл дом, нашёл окно её горницы и стал колотить в раму. Стекло дребезжало, ставня хлопала. Со стороны деревни забрехали собаки, а в доме, в трёх шагах от меня, стояла тишина.

Вот тут мне стало нехорошо.

– Радован, – сказал я. – Она старуха, но не глухая. Такой стук и покойника поднимет.

– Ну… – он замялся. – Сон у стариков крепкий бывает. Моя бабка, царствие ей, спала так, что…

– А ставни? Ставни изнутри закрыты, значит, она дома.

Радован замолчал.

Я огляделся, поднял с земли обломок жерди, всунул в щель под рамой и надавил. Дерево жалобно затрещало.

– Войцех! Ты что творишь! Это же взлом!

Крючок выскочил, рама пошла внутрь. Я подтянулся, перевалился через подоконник и ввалился внутрь, чуть не своротив стол.

Я нашарил на столе свечу, потом огниво. Пальцы не слушались, искра ушла в сторону два раза, на третий фитиль занялся, и по стенам поползли тени от развешанных пучков.

– Мать Руфь! – позвал я.

Тихо.

Я прошёл в горницу, поднял свечу и остановился.

Она лежала на своей лавке под лоскутным одеялом, наполовину сползшим на пол. Голова запрокинута, седые космы разметались по подушке. Глаза приоткрыты. И лицо.

Лицо у неё перекосило на сторону. Правый угол рта уехал вниз, щека обвисла, будто её потянули за кожу и так оставили, а левая половина осталась нормальной, и от этого делалось особенно жутко.

За спиной скрипнула рама, потом раздался грохот, потом сдавленный вскрик.

Радован влез следом, увидел лицо старухи в свете свечи и шарахнулся назад так, что впечатался в стену.

– Мать честная… – выдохнул он. – Что с ней⁈

– Не ори.

Я поставил свечу на табурет и опустился на колени у лавки.

– Мать Руфь. Ты меня слышишь? Это Войцех.

Ничего. Глаза приоткрыты, зрачки есть, но взгляд плавает и ни на чём не держится.

Я взял её за запястье. Рука была тёплая, и под пальцами колотилась жилка, часто и неровно. Дышала старуха тяжело, с бульканьем, и с угла рта тянулась ниточка слюны.

Я не лекарь. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Но кое‑что я видел.

Инсульт. Удар, как здесь говорят. У соседа по даче в прошлой жизни было в точности так же: перекошенное лицо, полуоткрытые глаза, одна сторона тела как чужая. Его тогда увезли, и он потом ещё восемь лет прожил, только правой рукой шевелить не мог и говорил медленно.

Я осторожно положил её руку на одеяло.

– Радован.

– А?

– Бери мою лошадь. Гони к Луке. Скажи, удар у старухи, пусть берёт всё, что есть, и едет сюда.

Радован не стал спорить ни секунды. Вот за что я его люблю: языком он мелет без остановки, а как доходит до дела, вопросов не задаёт. Он загремел засовом, распахнул дверь изнутри, чтобы Луке не пришлось лезть в окно, и умчался в темноту.

А я остался сидеть на полу.

Я поправил старухе одеяло, подложил под голову вторую подушку, чтобы дышала полегче, смочил тряпицу в кадке и обтёр ей лицо. Больше я ничего не умел.

И вот тогда до меня дошло по‑настоящему.