Системный фермер. Тетралогия

Они собирались с самого утра, поодиночке и семьями, и просто стояли, глядя на телегу. Бывшие вернеровские работники. Сотни четыре, наверное, если не больше. Никто ничего не просил, не кричал, не совался под колёса. Просто стояли и смотрели, потому что новый хозяин поехал смотреть поля, а значит, сейчас что‑нибудь скажет.

– Войцех, – негромко сказал Иржи, ковыляя рядом с телегой на своём костыле. – Ты им скажи что‑нибудь. Хоть что.

Я оглядел эту молчаливую толпу вдоль дороги и сказал первое, что было правдой.

– Работа будет! – крикнул я. – С завтрашнего дня! Кормёжка от меня, с общего котла! Кто хочет работать, завтра на рассвете к усадьбе!

Толпа зашевелилась, загудела, кто‑то шапку в воздух бросил.

Вечером мы принялись считать.

Разложили на дубовом столе в радовановом кабинете план надела, и Иржи, послюнявив карандаш, стал чертить.

– Значит, так, – сказал я. – Мучник по мёртвой земле не пойдёт, ему живка нужна. Но у меня есть торф Бреннера. На моём участке он сработал: перегной, зола, торф, и на этом двадцать соток дали урожай. Значит, вопрос только в объёме. Считаем.

– Сколько торфа на сотку уходило? – спросил Иржи.

– Двенадцать возов на двадцать соток. Значит, чуть больше половины воза на сотку.

Иржи почесал карандашом за ухом.

– Сотка это сотая часть десятины?

– Да.

– Тогда на десятину нужно… – он зачиркал. – Пятьдесят с лишним возов. А десятин у тебя?

– Четыреста двенадцать.

Карандаш замер.

Иржи считал долго. Потом отложил карандаш и посмотрел на меня.

– Двадцать одна тысяча возов, Войцех.

Радован присвистнул.

– Сколько Бреннер добывает в день? – спросил я.

– Тридцать возов от силы, – неуверенно ответил Радован, не заглядывая в книгу. – Я у него ведомости смотрел.

– Значит, семьсот дней. Два года без выходных, – Иржи развёл руками. – И это если он всё, что накопает, будет отдавать тебе, а не будет, ему самому надо и в Острог возить. И если у него столько торфа в болоте есть, в чём я лично сомневаюсь.

Я смотрел на цифру, которую он вывел на плане, и в голове у меня копошились разного рода мысли.

Месяц. У меня был месяц до первого посева, а торфа не хватило бы и за два года.

– Ну, может, не все четыреста сразу? – осторожно предложил Радован. – Начнём с сотни десятин…

– Пять лет вместо двух, – сказал Иржи.

– С десяти?

– Полгода. И пятьсот человек всё это время будут сидеть и глядеть, как ты десять десятин удобряешь.

Я поднялся и вышел подышать свежим воздухом.

Тупик. Мой единственный работающий способ поднять землю упирался в то, что земли слишком много.

Ночью я оседлал лошадь и поехал на свой участок.

Не знаю зачем. Просто мне нужно было в то единственное место, где я всегда что‑нибудь придумывал.

Спускался я в пещеру уже под утро, с двумя лучинами и с полным отсутствием мыслей в голове.

Зеленоватое сияние по стенам, гроздья грибницы на сводах. Я прошёл в дальний конец, туда, где грибница разрослась гуще всего, сел на камень и стал смотреть на неё.

/Тип: грибница, симбиоз с живкой./

Симбиоз.

Я глядел на светящиеся гроздья и вертел в голове это слово, и вдруг что‑то в моей черепушке щёлкнуло так громко, что я подпрыгнул.

Клубеньковые бактерии.

Я вскочил и заходил по пещере, размахивая лучиной.

Ну конечно! Как я, агроном с двумя жизнями стажа, мог до этого не додуматься? В той жизни у меня была та же самая задача. Азот. Его в воздухе полно, а растению он недоступен, потому что растение не умеет его брать. И бобовые придумали выход: они не берут азот сами. Они селят на своих корнях бактерии, а бактерии берут азот и отдают растению. За это растение кормит их сахарами. Взаимная выгода! И поле после гороха становится плодороднее, чем было.

Теперь подставим живку вместо азота.

В земле Преславицы живки не ноль, ноль это показания Взора Фермера, а он округляет. Там есть следы. Крохи, разбросанные по огромному объёму земли и настолько разбавленные, что корень мучника их не чует и взять не может.

А грибница может.

Вот эта самая грибница, что светится у меня над головой. Она впитывает живку, как губка воду, и держит, не отдавая. Она умеет тянуть её оттуда, где её почти нет.

Так пусть тянет для мучника.

Микориза. Старейшая штука в природе: гриб оплетает корень дерева, кормится его сахарами, а взамен своей грибницей, которая в тысячу раз тоньше и длиннее корня, собирает питание с площади, какую никакой корень не охватит.

Значит, если подсадить мучнику на корни живичную грибницу, она соберёт для него разбавленную живку с десятков квадратных саженей вокруг. Не нужно насыщать всю землю. Нужно дать растению посредника, который умеет добывать.

Я стоял посреди пещеры с догорающей лучиной и хохотал в голос, как ненормальный, и эхо возвращало мне мой смех со всех сторон.

Наверх я поднялся, когда рассвело, и с ходу поймал Стася.

– Седлай кобылу. Скачи в Преславицу, в таверну. Магистра Дорна тащи сюда хоть силой.

Дорн приехал через два часа, взмыленный, без шляпы, с одним ящиком инструментов.

– Что случилось? – выпалил он с телеги. – Мальчишка сказал, срочно.

– Магистр, – сказал я, – мне нужна ваша помощь. И я вам сразу скажу: то, что я собираюсь делать, в учебниках не описано.

Старик замер. Потом медленно снял с телеги свой ящик, поставил на землю и посмотрел на меня совершенно счастливыми глазами.

– Тридцать один год, – сказал он. – Тридцать один год я составляю акты о вымирании почв, Мейер. Я уж и не чаял. Говорите, что делать.

Работали мы шесть дней.

Я приносил из пещеры грибницу, срезая её пластами вместе с камнем. Дорн размалывал её в кашицу, взбалтывал в воде и процеживал, и мы получали мутную зеленоватую жижу.

В этой жиже мы вымачивали корни ростков мучника и высаживали их в ящики с землёй, привезённой с преславицких полей.

Первая партия засохла за сутки. Все двенадцать ростков. Корни почернели, будто их обварили.

– Концентрация, – сказал Дорн, разглядывая почерневший корешок. – Мы её задушили. Разбавляем вдесятеро.

Вторая партия продержалась три дня и тоже засохла, только медленнее.

– Не приживается, – я вертел в пальцах чахлый росток. – Она садится на корень, и ничего не происходит.

– А почему в природе это получается естественным образом?

– Потому что в природе гриб и корень друг к другу тысячу лет притирались, – буркнул я. – А мы их познакомили, грубо говоря, вчера.