Страница 78 из 124
— Погас тогда небесный свет, ибо велика была та тьма. Настоятель говорил, что жрец, доставивший весть, скончался на третий день по возвращении. В страшных муках. А потом скончались все, кто привёз его. И те, кто ходил за ним, чтобы облегчить страдания. Там хворь набросилась на послушников. И… и пришлось оставить храм, благо, тот был маленьким, недавно возведенным. Его и запечатали, потому что там не осталось живых.
— Тебе? — уточнил Ликий, раздвигая ветки.
— Н-нет, — парень споткнулся, но на ногах устоял. — Простите, мастер-ата. Я знаю, что подслушивать недостойно, но жрец говорил с моим отцом. А стены у шатра тонкие. И слух у меня… хороший у меня слух.
Что сказать. Это радовало.
И что слух хороший. И что соображения встать правильно хватило.
— Тот жрец, это твой наставник?
К месту, где должен был лежать лазутчик, Ликий приближался осторожно.
— Да, мастер-ата, — Орик уставился под ноги. — Он… он сам пришёл к отцу. У моего отца есть пятнадцать сыновей.
Много, пожалуй.
— Они сильны, свирепы, а ещё щедро одарены богами. Я же родился… вот таким.
— Каким? — уточнил Ликий, замерев.
— Слабым. Меня отдали храму, ибо отец желал снискать благословения богов.
Чушь.
К Ликию тоже приходили жрицы. В золотых одеждах, с лицами, расписанными алым. С чёрными глазами, в которых таилась пустота. Жрицы улыбались и говорили.
О дочерях, которых у Ликия слишком много.
Сундуках.
О храмах, где найдётся место одним, чтобы пополнить сундуки других. И Ликий, слушая эти речи, слышал и то, как плачут жёны, обнимаясь и гадая, кого он отдаст.
Никого.
Пусть тогда дочерей было десять, но… он, Ликий, детьми торговать не станет. Может, поэтому боги и не дают ему сына? А и пускай, если так. Дочери… дочери — это тоже неплохо.
— И я знаю, что мой путь был предрешён до рождения. Я и не помню иного. Я рос при храме. Служил. Старался. Я много читал. И делал всё, чтобы порадовать наставника. И он радовался. Он говорил, что боги не наделили меня силой, но дали быстрый ум и цепкую память. Для жрецов это важнее силы.
— Не только для жрецов.
Мальчишка и вправду был сообразителен не по годам. И память у него хорошая. Следы звериные сходу читать научился. Да и глаз зоркий.
И в целом-то хороший мальчишка.
— Если так, — Ликий обернулся, смерив Орика взглядом. — То почему ты так и не примерил алые одежды?
И от вопроса этого мальчишка съёжился, втянув голову в плечи. Однако ответил. Очень тихо.
— Когда нам исполнилось тринадцать, меня и других повели к небесному камню, чтобы мы принесли клятву. Чтобы вознесли молитву, и чтобы тот из богов, кто откликнется, одарил нас истинной силой.
Теперь Ликий отлично видел лазутчика, который их подслушивал. Но разум упорно отказывался верить глазам.
— Но когда я пролил кровь свою на камень, она закипела и стала чёрной. Так и выяснили, что я проклят… что во мне дурная тёмная сила.
Орик выдохнул это и склонился.
— И камень разгневался. Сила его пламени опалила меня, и я… я долго болел. Они думали, что я умру, но я почему-то выжил. Вот… наставник был опечален. Другие ученики принесли ему славу, а я… я опозорил. И… там сложно.
Сложно.
Везде и всегда сложно.
На поляне лежала свинья.
Нет, не то чтобы свинья удивляла Ликия. В здешних лесах ему случалось встречать и свиней. Более того, в любом другом случае он бы даже порадовался. Свежее мясо пошло бы на пользу, а мальчишке так и вовсе печени бы поесть свежей. Вон он, тощий весь, прям кости торчат.
Разве ж это дело?
— И что ты там делал? В храме? — Ликий всё же шагнул на поляну.
Свинья лежала на боку. Длинная. Тощая какая-то… и в костюме. Вот именно это обстоятельство несказанно смущало Ликия.
— Разное. Что наставник велит. Полы мыл. Обувь чистил. Стирал одеяния, но не священные, к ним мне никак нельзя прикасаться. Одно время к храмовой страже был приставлен, наставник надеялся, что там из меня толк выйдет. Я старался, но ничего не получалось. Слишком мал и слаб для воинской науки.
Тут Ликий, конечно, поспорил бы.
Да, парень тощ, что молодой шакал, но при том вынослив, ловок и подвижен. А это уже немало.
— Меня тогда хорошо кормили. Много. Думали, что вырасту, но я не вырос совсем. И мастер-над-стражей сказал, что толку с меня не будет. Что это от природы кость тонкая, не для доспеха.
Ну да. В храме доспех любят.
Ликию случалось бывать, когда сопровождал обоз с ежегодными дарами. И с храмовой стражей дело имел. И доспех разглядывал с интересом.
Красивый.
Но и вправду тяжёлый даже с виду.
— Потом книги переписывал, — продолжал рассказ Орик. — Книги я люблю. А почему свинья такая странная, мастер-ата? — вопрос был по-детски искренний. И любопытство на лице пробило маску обычной покорности.
Проклятый, значит.
Идиоты.
Радоваться бы, что дар этот снова прорезался. Хоть у кого-то. Это ж, если и вправду мёртвый дар, то… то его беречь надо, хранить, как сокровище. А они… нет, отец прав был, говоря, что давно пришла пора менять порядки. Только где теперь отец?
И братья?
И иные? Сколько их осталось на полях прошлой войны? И почему вовсе случилась она?
— Не знаю, — Ликий подошёл и присел. Да, костюм, в который было облачено животное, не отличался чистотой. Но меж тем ткань он оценил. Плотная, мягкая, украшенная шитьём. Отрез такой и хану поднести не стыдно, а жёны и вовсе передрались бы, решая, кому и что шить.
Тут же свинья…
И главное, видно, что шили-то на неё.
— Может, двуипостасный? — предположил Орик, окончательно осмелев. Правда, стоило Ликию повернуться, как мальчишка снова замер, по привычке втянув голову в плечи.
— Что ты о них знаешь? — Ликий коснулся шкуры. Свиная.
Тёплая.
И значит, свинья жива. Впрочем, парализующее заклятье не убивало. Но иные камни на перстнях молчат. Следовательно, это и вправду свинья.
— Знаю, что есть создания, которые рождены от противоестественного союза человека и зверя, а потому имеют они два обличья… правда, Херарт Урукский утверждает, что подобный союз невозможен, точнее не приведет к рождению ребенка, а дело в силе, которой они обладают, но его труды давно объявлены крамольными.
Как и многие иные.
— А где ты читал их?
— В хранилище. После того, как выяснилось, что и для стражи я не гожусь, меня туда отправили. Там много работы. И не только полы. А старый мастер Уно меня жалел. И давал читать книги. И никогда не жаловался.
Хороший, видать, человек.