Страница 57 из 124
Тут тэр Бернхард, надо сказать, несколько растерялся. Нет, бесчинства, следует признать, порой случались. Более того, являлись вполне себе обыденной частью воинской службы. И сопряжены были по мнению тэра Бернхарда с долгой дорогой, зачастую сопровождавшейся потреблением некоторых напитков. Однако, как правило, сводились упомянутые бесчинства к матерным песням в хоровом исполнении, пьяным дракам или просто избиению вагонных служащих, которые оказывались вдруг недостаточно расторопны или же смотрели как-то не так.
Бывали инциденты в публичных домах.
Дуэли.
Но чтоб конём кого-то укатать? Это… что-то новое.
— А когда друзья несчастного начали взывать к справедливости, то некромант показал свою силу, — секретарь состроил скорбную мину.
— Прям вот так? Взял и показал? — у матушки подрагивали губы. — Прилюдно? Невообразимо, — произнесла матушка тем своим тоном, который заставил тэра Бернхарда жалобу перечитать.
Нет, снова ничего такого.
— На коня усадили силой? — уточнил он.
— Н-нет, — секретарь ответил не сразу. — Обманом.
— Свидетели есть?
— Д-да.
— Коронного маршала вызывали?
— Он присутствовал, — секретарь скривился, — однако он, как бы это выразиться, не совсем ясно представляет всю сложность ситуации.
— Я тоже не до конца её представляю, — тэр Бернхард вернул жалобу. — Мне необходима конкретика. Кого усадили. Как усадили. Кто сажал. Кто держал. Кто обманывал и каким образом.
Потому что воображение его, возможно, несколько ограниченное, если верить кузинам, отказывалось представлять ситуацию, в которой кого-то можно усадить на коня, тем паче обманом. И тем паче укатать этим конём.
Как можно кого-то укатать конём?
Если человек не умеет держаться в седле, он упадёт. А если умеет, он или справится с конём и поедет, или не справится и тогда, опять же, упадёт. Возможно, сломает себе при падении что-либо, но вот чтобы нервный тик заработать?
Или заикание?
— Подробности, — постановил он, возвращая жалобу. — Мне нужны подробности. И о проклятье тоже.
— Но…
— Я буду читать лично. Уверяю, мне подобное чтение давно не наносит моральных травм.
Глядишь, и развлечёт. Обычно жалуются на вымогательство, склонение к мздоимству, грубость, хамство, совращение невинных дев или оскорбление чужих жён действием.
А вот проклятье и укатание конём — это что-то новое.
Прям даже интересно стало.
— И с градоправителем я хочу встретиться, — постановил тэр Бернхард. — Необходимо будет заключение целителя с оценкой ущерба, причинённого здоровью проклятого. Если таковой причинён.
— Причинён, — закивал секретарь. — Вы не представляете, какой! Ему супруга голову разбила. Вазой. Из горного, заметьте, хрусталя.
— А проклятье при чём? — не удержалась кузина Элоиза, и Бернхард мысленно присоединился к вопросу.
Если супруга и вазой, то при чём тут проклятье?
Странно у них тут всё.
— Так, она имела неосторожность спросить, что он думает о новом её наряде, — секретарь обернулся и шёпотом продолжил. — А он теперь не только правду говорит, он говорит, что просто не может молчать, когда спрашивают! Физически! Вот и высказался. И про платье, и про причёску, и в целом.
Он провёл ладонью от макушки до пояса. А потом руки развёл.
— И особенно про любовь тэры к пирожным. Она ответила. Слово за слово. Она про его сестрицу, он — про её матушку. Так и дошли до любовницы, которой он недавно дом купил. Ну и дальше всё. Ваза.
Интересное, однако, проклятье.
Затейливое.
— Вот так! — секретарь развёл руками. — Жил обычный честный чиновник, а теперь что? Главное, что и на детей пало. Дочь прямо в лицо жениху заявила, что её от него тошнит, но от свадьбы отказаться нельзя, потому как она в положении…
Он замолчал.
И зажал рот рукой.
— И не только на детей, — просипел секретарь. — Это ж получается, что и я теперь… Получается, что оно заразно! Всевышний помилуй меня!
Развернувшись, он побежал прочь, причём сам, неловко подскакивая, спотыкаясь и не падая разве что чудом. Охрана неспешной рысью двинулась следом.
— Как интересно, — матушка подняла монокль. — А я тебе говорила, Берни, что тебе не хватает оптимизма!
Ему не хватало спокойствия, тишины и нескольких часов здорового сна. А ещё — отпуска. Такого, чтобы рядом ни жалобщиков, ни лизоблюдов, думающих, что уж они-то сумеют повернуть проверку так, как им надобно, ни казнокрадов… да и вообще хорошо бы, чтоб без людей.
Чтобы тишина.
Озеро.
Туман предрассветный. И покой.
Надо будет всё-таки потребовать законный отпуск, в котором тэр Бернхард не был уже лет пять как. Собраться и уехать куда-нибудь… не важно даже, куда именно, лишь бы там были озёра и не было людей. Он тяжко вздохнул, оглянулся — где-то там, за станцией виднелись редкие дома — и скомандовал:
— Выдвигаемся.
Голос его разбудил эхо и сонную ворону, что с оглушительным карканьем взлетела с крыши старого вагона. Тэр Бернхард моргнул, правда, на сей раз как-то долго получилось, потряс головой и, глядя на такую привычную суету, тихо произнёс:
— Дорогая матушка, а вы ничего не хотите мне сказать?
— Хочу. Утро просто чудесное. Но цвет лица у тебя несколько сероват. И круги под глазами смущают. Ты, Берни, слишком уж увлёкся кабинетной работой.
— Можно подумать, я по своей воле…
Просто коронный ревизор — должность весьма своеобразная. С одной стороны горы бумаг, сквозь которые приходится продираться. С другой — взятки и обещания. С третьей — несчастные случаи, которые начинали происходить, как только становилось ясно, что взятки тэр Бернхард не берет, а к обещаниям чего бы то ни было относится равнодушно. И следовало сказать, что именно эти несчастные случаи изрядно скрашивали унылое существование тэра Бернхарда.
Он даже в какой-то момент тетрадь завёл, куда и записывал дату, время и обстоятельства. А к ней и сундук, в котором уже покоился осколок огненного камня, подсунутого в позапрошлом году, отравленное письмо, клок обгоревшего сюртука и чешуя танерийской гадюки. Зачем? Ну… кто-то коллекционирует фарфор, кто-то — клинки, а тэр Бернхард — покушения на собственную особу.
Матушка обмахивалась веером, наблюдая, как из вагона выкатывают личный её экипаж.
Кузины о чём-то переговаривались и, кажется, даже спорили. Но шёпотом.
— Матушка… — тэр Бернхард осознал, что ещё немного и он просто-напросто уснёт.
— Да, Берни?
— Зачем вы приехали?