Заложницы вождя

— А ты, седой? — «Казака» явно смущал дистрофический вид Бориса. — Хочешь, в больничку определю? Куда живому мертвецу на фронт?

И тут будто что-то отказало в слаженном механизме военного комиссариата. По деревянной лестнице застучали сапоги, подбитые железками. Бросив задержанных, удалился и «казак».

— Видать, попала облава на облаву! — тихо сказал писарь-очкарик.

Широко распахнулась дверь, и в помещение по-хозяйски вошли трое гражданских. Главного Борис признал сразу. Это был тот самый генерал Каримов, что принимал их вятский эшелон. Только на сей раз вместо шапки из волчьего меха красовалась папаха из черной каракульчи. С порога оглядев задержанных, зоркий Каримов неожиданно шагнул к Борису и, к удивлению «казака», протянул ему руку:

— Здорово, седой!

— Здравствуйте, товарищ генерал!

— А я тебя, джигит, сразу запомнил, внешность больно примечательная. — По-приятельски подмигнул парню. — Попал, значит, как кур в ощип. Есть такие стишки про лисичкины проказы. Слыхал?

— Никак нет.

— Тогда внимай: лисичка тихонечко прячется днем, а ночью, лишь люди уйдут из сада, к тяжелым лозам подкравшись тайком, крадет росистую ветвь винограда. С ночной смены в облаву угодил?

«Казак» из-за спины Каримова делал Борису подозрительные знаки, чертил круги в воздухе, однако Борис на мог понять, чего же в конце концов хочет от него командир комиссариата.

— Мне выходной день дали.

— Выходной? Ай-да джигит! Ай-да батыр! Лихо врешь! Нехорошо! — расхохотался Каримов. — Что-то не припомню случая, чтобы на военных заводах давали выходные дни. Война, седой, ни суббот, ни воскресений не признает. Ври да знай меру. — Укоризненно глянул на смущенного «казака», наверное, мол, научил глупого парня.

Бориса покоробило подозрение Каримова, ведь выходной день ему выделили, как поощрение за спасение домны от взрыва, хотел объяснить, доказать, но по насмешливому взгляду Каримова понял, что генерал ему все равно не поверит. Заместитель начальника комбината по режиму вел себя в военкомате как хозяин, и офицеры ни в чем ему не смели перечить. Спутники Каримова, как на подбор, плечистые, в одинаковых черных дохах, будто часовые, стояли у дверей, не впуская в помещение даже сотрудников военкомата.

— Я забыл, седой, ты в каком цехе работаешь? Не бойся, отвечай. Для Каримова, запомни, военных тайн не существует. Кажется, на 65 заводе?

— Да, на второй домне.

— Верно! Молодец! — Каримов радостно хлопнул себя по ляжкам.

— А теперь скажи, только честно: что у тебя в карманах? — Генерал втянул носом воздух, будто гончая собака, по нюху определил запах денег. Молчишь. Тогда выверни-ка кармашки своих драных шкер.

Борису ничего больше не оставалось, как вынуть содержимое карманов на стол. Увидев деньги, Каримов по-мальчишески присвистнул, взял тысячную упаковку, подержал на весу, хитро прищурился:

— Седой, да ты, оказываегся, сукин сын, вор-рецидивист! И вдобавок к уголовке еще и дезертир. Хорош гусь! Хотел сбежать с комбината, укрыться в армии от заслуженной кары? — Каримов сузил глаза и стал будто сквозь щелки наблюдать за парнем. — Оправдывайся, мы ждем.

— Никогда не брал чужого, товарищ Каримов, — с достоинством ответил Борис, — а работаю, честное слово, в доменном.

— Чем докажешь? — Каримов подпер руками бока и насмешливо наблюдал за Борисом, словно ожидая, какой наивный довод придумает этот хитрован-седой, чтобы выпутаться из худой истории.

— Вот, глядите, мой пропуск! — Борис вытащил из потайного заднего кармана брюк коричневые корочки — заводской пропуск и, услышав раскатистый смех Каримова, вдруг понял, что попался на уловку генерала-кадровика. «Казак» за спиной Каримова схватился за голову. Генерал, сразу успокоясь, опустил пропуск Банатурского к себе в планшетку.

Очень скоро все разъяснилось. Как и предполагал хитрый Каримов, большинство так называемых добровольцев, чтобы попасть на фронт, не подозревали, что стали дезертирами трудового фронта, и по законам военного времени их должен был судить трибунал. Лишь один Сушенцев, и правда, нигде не работал, и когда Каримов чуточку «прижал» этого «добровольца», тот объявил себя «вором в законе», для которого работа являлась тяжким грехом.

— Поедешь со мной на комбинат? — предложил Каримов. — Профессию получишь, ну?

— Извиняйте, гражданин начальник, — хохотнул Сушенцев, — я-бродяга беспачпорный, надоело шастать по белу-свету, ховаться от облав, ночевать в собачьих ящиках. Направьте, граждане начальники, в Красную Армию, в обоз, на последнюю подводу.

— И направим, направим, — воодушевился «казак», — все пристроились к «броне», — заворчал военком, — некому стало родину защищать! — Укол был явно предназначен Каримову, однако начальник режима его булавочного укола не ощутил. Каримов достал пачку «Беломора», закурил. С откровенной неприязнью глянул на военкома. В душе был очень доволен собой: быстро провернул операцию, удалось вернуть на комбинат, к станкам и печам «заблудшие» души. И прежде чем пригласить «добровольцев» в полуторку, сказал военкому:

— Запомни, чинуша: у Каримова — всюду глаз да глаз. И сегодня тебе не удалось обдурить меня. Вовремя донесли о твоем самоуправстве. А вам, господа — «добровольцы», — повернулся к недавним задержанным, — париться бы еще с полгода в запасном полку; на хлебе да на воде, потом двинулись бы прямиком под фашистские пули. Да здесь вы сегодня важнее, чем там, олухи царя небесного. За работой нашего комбината зорко следит сам товарищ Сталин. Фронту надо много оружия. И не за красивые глазки вам, лопухам, выдана государственная бронь. Это освобождает от службы в армии, но не от службы на трудовом фронте.

— А эти, — пожилой мужик с бронебойного участка кивнул в сторону писаря-очкарика, — хватают нас на каждом углу, слова не дают вымолвить.

— Не жалуйся на военкоматы, — Каримов прищурился и стал похож на китайского божка, такой божок стоял на комоде в квартире ленинградского профессора Либова, — их тоже понять надобно. Куда же им, бедным, податься? У военных тоже жесткий план, фронт требует пополнения, а кого призывать? Вот мы и играем друг с другом в кошки-мышки. Мужиков в Сибири почти не осталось, старики да калеки-увечные. — Каримов спохватился, видимо, сказал больше того, что требовалось, обвел рысьим взглядом лица «добровольцев» — не засек ли кто ненароком опасные его слова. — Облава, ребятки, дело государственное, честным работягам — не опасное, но дезертирам…