Страница 58 из 103
Сказано это было таким потерянным тоном, что на глаза Бориса навернулись слезы. Борис встал вполуоборот, чтобы бригадир не заметил его состояния, но почувствовал, что начинается озноб в теле. Состояние это ему предстояло еще осмыслить: Валька Курочкин, игнорируя приказ начальника цеха, забыв о том, что может через минуту взлететь на воздух, пытался спасти его — самого никчемного на земле человека, нищего дистрофика. Конечно, он заодно пытался спасти и доменную печь. Сам же Борис был абсолютно равнодушен к смерти. Накатило знакомое со времен блокады состояние — убийственное равнодушие к любым катаклизмам, не мог даже представить себя мертвым, разорванным на части, хотя давным-давно уже не надеялся ни на какую жизненную удачу. И тут его словно током шарахнуло — вспомнил про Эльзу. «Господи! — мысленно взмолился Борис. — Зачем насылаешь на меня тяжкую муку? Дал бы спокойно умереть, не сострадая ни о ком другом». Он прикрыл глаза, собираясь с силами, и…готов был позже поклясться: перед его глазами, будто в предутреннем сне, явилось чистое лицо Эльзы, ее полные губы, голубые глаза. Девушка что-то тихо шептала, может быть, молила Божью матерь о спасении его несчастной души. И Борису вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя, за немецкую беззащитную девчонку. Кто поможет Эльзе перенести ссылку?
— Ну, чего застыл? — сердитый голос Вальки Курочкина вывел Бориса из странного оцепенения. — Взялся за гуж… помогай. Видишь эту ручку? — Ткнул черным пальцем в шершавую пистолетную рукоятку переключателя. — Крепко держи печь на этой отметке, не позволяй ручке отклоняться ни на один миллиметр. Если стрелка пойдет дальше, зови меня. Понял?
— Не дурак, чай! — Борис обрадовался делу и вцепился в переключатель, как ему показалось, мертвой хваткой.
Сколько мгновений, секунд или часов удерживали они с Валькой Курочкиным печь «на-грани», Борис не представлял. Не выпуская из рук переключателя, он то и дело судорожно кашлял, выплевывал на пол сгустки крови, дурнел от приторно-сладковатого угарного газа, временами впадал в беспамятство, вновь приходил в себя, однако ручки не отпускал. Краем глаза отчетливо видел, как метался по пираметрической Валька Курочкин, священнодействовал с ручками, рычагами, кнопками. И почти теряя сознание, тяжело поднял веки и не узнал бригадира. Обычно сдержанный, скупой на слова, Валька мчался к нему, будто сумасшедший, воздев к куполу руки:
— Вода! Бориска, вода пошла! Жива домна, слышишь! — Принялся тормошить окончательно одуревшего Бориса. — Да открывай глаза!
Дым вскоре рассеялся, и Борис, постепенно приходя в себя, не вставая с чугунной чушки, удивленно смотрел, как стрелки приборов нехотя начали отплывать от красной отметины. В пираметрической стало медленно рассветать, сквозь разбитые окна, клубясь, выходил на волю дым. Осторожно, по одному-два, возвращались на теплые округлые бока воздуходувок встревоженные сизые голуби.
Валька Курочкин и Борис, словно окаменев, сидели спина к спине, ни о чем не говорили, когда в цехе появились газоспасатели, а вскоре пираметрическая заполнилась горновыми, газовщиками, живо понаехало всякое — большое и малое начальство. Вальке и Борису жали руки, обнимали, один из военпредов сунул Борису две шоколадные конфеты, не представляя, какую ценность подарил парню. «Эльза будет очень довольна», — успел подумать Борис и…потерял сознание…
В воскресенье Борис Банатурский получил сразу две высокие награды за спасение доменной печи: «два куска» денег, в переводе с блатного языка на русский это означало «две тыщи», а также небывалый на комбинате случай — выходной день. Деньги для него мало что значили, зато выходной в сочетании с деньгами это уже было кое-что. Бориса осенила гениальная мысль пойти на привокзальный базарчик, что он и сделал.