Страница 5 из 38
— Так как знать это будущее ты физически не можешь… Тогда у меня один простой вопрос. Как, Игорь?
— Да, Петя,он… — подал голос Зорин.
— Погоди, полковник, — досадливо, не глядя, оборвал его Пётр Васильевич. — Я слушаю. Ну, Игорь?
Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.
Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.
На столе лежал отрывной блокнот и карандаш. Я подошёл, наклонился и написал три строки.
Дмитрий Поляков.
Июль 1986.
Брал — полковник Зайцев.
А ниже приписал: «Про это — только с глазу на глаз».
Оторвал листок, сложил вдвое и протянул хозяину.
— Что там? Пахомов, ты чего… — Зорин привстал, вытягивая шею.
— Сядь, полковник, — не глядя, обронил Пётр Васильевич и развернул бумажку.
Скользнул взглядом по строчкам.
И я увидел, как это его ударило.
Кровь медленно отлила от лица. Пальцы, державшие листок, побелели. Он вскинул на меня взгляд — уже без всякой барской снисходительности, без ленивого любопытства коллекционера к диковинке. С холодным, суеверным ужасом.
Потому что на клочке бумаги стояло имя, которое в этой стране сейчас, в январе восемьдесят седьмого, произносили только шёпотом, за наглухо закрытыми дверями. Дмитрий Поляков. Генерал ГРУ. Легенда военной разведки — и, как выяснилось, самый страшный, самый глубоко зарытый предатель за всю историю. «Алмаз в короне» американцев, четверть века сдававший Штатам всё, до чего мог дотянуться. Его тихо взяли летом прошлого года. Об этом не было ни строчки в газетах и не будет ещё много лет. Сам факт ареста был тайной за семью печатями.
А уж то, кто именно его брал, — полковник Зайцев, — это была уже даже не тайна. Это был грифованный секрет внутри секрета, известный горстке людей в самой верхушке.
Я видел всё по их лицам разом.
Хозяин побелел — потому что понял. Понял, ЧТО написано, и понял, что этот мальчишка с Дальнего Востока не мог, не имел ни единого шанса это знать. Ни из газет — молчок. Ни из архивов — таких архивов нет в открытом доступе и не будет. Ни от кого — потому что тех, кто в курсе, можно по пальцам пересчитать.
А Зорин недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с помертвевшего лица шефа на меня. Он не понимал ничего.
— Как… — прохрипел Пётр Васильевич, и голос сорвался. — Откуда ты это знаешь?
Я неторопливо вернулся к креслу. Сел. Закинул ногу на ногу. Отхлебнул виски.
А потом заговорил — спокойно, размеренно, как человек, который наконец получил право говорить на равных.
— Пётр Васильевич. Давайте по порядку. Три вещи, и вам всё станет ясно.
Я поднял палец.
— Первое. Почему это важно. Экономику мою вы отдали умникам, и они вам напели: гениальный аналитик, взрослый ум, редкий самородок. Удобно. Спокойно спится. Но вот эту бумажку, — я кивнул на листок в его побелевших пальцах, — ни один аналитик, ни один самородок, ни один яйцеголовый из вашего Центра не высчитает. Ни за год, ни за десять. Потому что тут нечего высчитывать. Это не анализ. Это факт, которого никто не знает. Значит, дело не в моём уме. Дело в том, что я знаю то, чего знать не могу. И вы, в отличие от ваших аналитиков, это уже поняли. По лицу вижу.
Второй палец.
— Второе. Откуда я это знаю. А вот на этот вопрос я вам здесь, сейчас, при полковнике — не отвечу. И ни при ком не отвечу, кроме вас одного. Потому что мой ответ — это и есть моя жизнь. Единственное, что у меня есть. Пока я один держу этот ключ — я вам нужен живой, здоровый и в хорошем настроении. А отдам — и в ту же секунду превращусь либо в отработанный материал, либо в такую угрозу, что меня спокойнее закопать. И в том, и в другом случае — я труп. Третий палец.
— И третье. я скажу с глазу на глаз
В комнате повисла звенящая тишина.
Зорин побагровел, открыл рот — но Пётр Васильевич медленно поднял руку, не сводя с меня тяжёлого, оценивающего взгляда.Недолго помолчав. тихо, не оборачиваясь, произнес:
— Илья. Оставь нас.
Да Петр…- вскочил Зорин
ты слышал меня -тихо повторил он
зорин резко встал и печатая шаг вышел за дверь
Петр Васильевич
Как завороженный снова посмотрел на меня .
Так клиент готов. Добавим
А третье, продолжил я
— При всём уважении к Илье Игоревичу. То, что я собираюсь вам предложить, — не для его ушей. И не потому, что он болтун. А потому, что он до сих пор верит, будто эту страну ещё можно спасти. Он идеалист. А идеалисту нельзя слышать то, что я вам скажу. Идеалист либо ужаснется, либо донесёт. А вы, Пётр Васильевич, — я посмотрел ему прямо в глаза, — вы не идеалист. Вы человек, который уже всё понял и уже думает не о том, как спасти тонущий корабль, а о том, как построить лодку. Вот с вами нам и есть о чём поговорить.
Ну все теперь или пан или пропал.
— Ну, я слушаю, — тихо сказал он, сделав крошечный глоток и впившись в меня немигающим взглядом.
Я неторопливо приподнял стакан.
— Странно всё-таки, — сказал я. — Это ведь я должен вас слушать и отвечать на вопросы. То, что я умею и знаю, я вам уже показал. Теперь, получается, ваш ход.
Он растерянно моргнул. В умных, глубоких глазах на долю секунды мелькнуло замешательство. И я мысленно чертыхнулся. Неужели переоценил?
— Но как? — глухо, будто не услышав шпильки, повторил он. — Как, Игорь?
Я вздохнул, поставил стакан на лакированный дубовый столик. Придётся разжёвывать.
— Давайте простую схему. — Я откинулся в кресле. — Представьте: вы стоите у телефона. На той стороне провода — человек примерно ваших лет. Но живёт он в будущем. В далёком будущем. Вопросов у вас к нему тьма, лично вы его не знаете, и ответы у него есть не на всё. Но то, что он знает наверняка, прямо сейчас может уберечь вас от роковых, непоправимых ошибок. Как вам такой расклад?
Он посмотрел на меня с сомнением пополам с нарастающей тревогой и снова медленно подошёл к огромному окну, за которым кружились хлопья снега, засыпая сосновые лапы.
— Можно спасти Союз? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Скажи мне, Игорь. Его можно спасти?
Я вздохнул и сделал ещё глоток. Превосходный скотч — но даже он не заглушал внезапного ощущения тупика.
Всё-таки продукт эпохи. Для него Союз был не системой, а священным монолитом, обязанным стоять вечно. Объяснять ему исторические процессы с высоты двадцать первого века было всё равно что рассказывать рыбе про сушу.
Ладно. Зайдём с другого боку.
— Давайте иначе, — я вернул стакан на стол. — Вы какого года рождения, Пётр Васильевич?