Страница 16 из 38
Глава 4 Движения
Адаптация к новой, столичной жизни давалась мне куда тяжелее, чем я думал.
И дело было вовсе не в быте. Метро, эскалаторы, толчея, дефицит, хитрая система в магазинах — всё это меня не трогало ни секунды. Я, человек из будущего, повидал города и побольше, и в московской подземке ориентировался лучше иного коренного жителя. Тут проблемы не было.
И связи мне были ни к чему .
Любой нормальный провинциал на моём месте землю бы рыл, чтобы обрасти в столице нужными знакомствами. Втереться к детям профессуры, набиться в приятели к отпрыскам номенклатуры, зацепиться за полезных людей. Связи в этом городе — всё. Ключи от всех дверей.
А мне это было не нужно. Совершенно. Потому что я-то знал: через четыре года вся эта столичная иерархия полетит вверх тормашками. Академики-отцы пойдут читать лекции за копейки, замминистры-папаши окажутся не у дел, а лощёные мальчики с их фирменными джинсами растеряются в новой жизни, как слепые котята. Все эти драгоценные связи, за которые тут держались зубами, через несколько лет не будут стоить ломаного гроша. Так на кой чёрт тратить силы, чтобы их выстраивать?
Нет. Мне нужно было совсем другое.
Мне нужен был просто живой человек рядом.
Вот в чём была настоящая беда. Я был один. Абсолютно, тотально один в огромном чужом городе.
В Хабаровске у меня были свои. Родители ,Марина, к которой можно приехать. Руслан, тусовками, куда всегда можно завалиться. Даже Лена — далёкая, чужая, но связанная со мной тысячей ниточек с самого детства. Там меня знали. Там я кому-то был нужен.
А здесь — никого.
Утром я шёл в институт, где меня вежливо не замечали. Сидел на лекциях среди чужих спин, на переменах стоял в стороне, пока вокруг гудели чужие компании — обсуждали чужие дачи, чужие дни рождения, чужие романы. Со мной были приветливы, корректны — и абсолютно равнодушны. Чужак, пришедший в середине пути. Инородное тело, которое коллектив обтекал, как вода обтекает камень.
А вечером я возвращался в пустую чужую квартиру. Квартиру внука Петра Васильевича, где всё было не моё: чужие книги на полках, чужие фотографии на стенах, чужой запах. Включал свет, грел чайник, садился к столу — и на меня наваливалась мёртвая, гулкая тишина жилья, в котором, кроме меня, не было ни единой живой души.
Вот это и убивало. Не отсутствие связей — отсутствие простого, тёплого, человеческого. Того, чтобы было с кем перекинуться словом вечером. Чтобы кто-то спросил: «Ну как ты? Как день?» Чтобы хоть одному человеку в этом миллионном городе было не всё равно, жив ты или нет.
За две жизни я, кажется, никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким.
Я — который так гордился своей самодостаточностью. Который любил повторять, что человеку никто не нужен, что привязанности — слабость, а осколки потом слишком дорого обходятся. Циник, волк-одиночка. И вот этот волк сидел вечерами в чужой квартире, пялился в стену и ловил себя на том, что готов заговорить с чайником, лишь бы услышать в ответ хоть чей-то голос.
Смешно. И горько.
Оказывается, можно прожить семьдесят лет, схоронить полмира, разувериться во всём — а всё равно человеку нужен человек. Простая, детская истина, которую я всю жизнь пытался отменить. И которая раз за разом настигала меня и била под дых.
Я говорил себе: терпи. Привыкнешь, обживёшься, найдёшь своих. Не может быть, чтобы в целом городе не нашлось ни одной родственной души.
Но пока их не было. И вечерами, в чужой звенящей тишине, слова про «потом» звучали не очень-то убедительно.
Оставалось одно — глушить это работой. Я садился за стол, включал лампу и уходил с головой в анатомию, в латынь, в свои записи о будущем. Считал дни. Писал схемы. Заполнял пустоту хоть чем-нибудь, лишь бы не слышать тишину.
Работа не лечила одиночество. Но хотя бы не давала о нём думать.
А за окном мела чужая московская метель. Огромный город жил, шумел, гудел миллионами голосов — и ни один из этих голосов не был моим.
В один из вечеров, когда голова уже трещала от учебников, а я, кажется, был готов заговорить даже с несуществующим котом, лишь бы услышать чей-то голос, — зазвонил телефон.
Я аж вздрогнул. Метнулся в прихожую, сорвал трубку.
— Игорь? Ты как там? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Петра Васильевича.
— Нормально, — попытался я ответить бодро.
— Ну-ну, — хмыкнул он. — Серёга говорит, выглядишь не очень.
Я мысленно чертыхнулся. И как он ухитрился? За два-то раза, что заезжал за рукописями, — успел не только конверты забрать, но и разглядеть, что я тут сохну от тоски. Глазастый чёрт. Впрочем, чему удивляться — их этому и учат.
— Да нормально всё, — буркнул я.
— Раз нормально — тем более собирайся, — отрезал старик. — Аркаша ждёт нас в «Праге». Через час.
— Э-э… — замялся я. — Пётр Васильевич, я это… на халяву как-то неловко идти. А своих денег у меня не то чтобы…
— Так, — оборвал он. — Во-первых, угощает Аркадий. А во-вторых — ты вообще соображаешь, кто мы с тобой такие, чтобы сказать Аркадию Львовичу «нет»?
— Такие и никто, — на автомате ответил я.
— Молодец, — усмехнулся он в трубке. — Быстро учишься. Серёга будет у входа. Тебе десять минут ходу.
— Хорошо.
— И вот ещё что, — он на секунду замялся, и в голосе мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Я тут дал Аркаше почитать твои выкладки. Ну, те, что ты мне пишешь. Полностью.
Я напрягся.
— И?
— И он сказал, что написано грамотно. Профессионально. — Пётр Васильевич выдержал паузу. — Только знаешь, что добавил? Говорит: если в этих бумажках поменять названия. Взять советский завод и написать, что он где-нибудь в Сан-Франциско. Убрать слово «пятилетка», вписать «квартальный отчёт». То, читая, вообще невозможно поверить, что это писал советский мальчик. Слишком уж по-ихнему мыслишь. По-западному. Будто не наш.
Он помолчал.
— Аркашу это, знаешь ли, зацепило. Крепко. Так что собирайся. Ждём.
Короткие гудки.
Я постоял секунду, глядя на трубку.
Ну вот. Хоть какая-то живая душа позвала. Пусть по делу, пусть эти двое старых лисов, у которых на уме одни опционы да ковчеги, — но всё лучше, чем ещё один вечер наедине с чайником и несуществующим котом.
Я быстро одел свой единственный костюм, глянул в зеркало — да, вид и вправду помятый, — и вышел в морозную московскую ночь.
До «Праги» и правда было минут десять пешком. Я шёл по вечернему Арбату, и город жил вокруг меня своей странной, пред перестроечной жизнью.