Страница 15 из 38
— Потому что рядом со мной опасно. — Я говорил медленно, тяжело, каждое слово давалось как удар. Потому что меня однажды могут забрать — и никто, слышишь, никто не скажет тебе куда. Я не могу тащить тебя в это. Тебя уже один раз сломали. Второй раз я не позволю.
— Да не надо меня беречь! — она почти кричала, задыхаясь. — Не надо! Я не фарфоровая! Я сама решу, чего мне бояться! Ты не имеешь права решать за меня, кого мне любить и от чего меня спасать!
— Имею, — сказал я тихо.Когда любят имеют
Она замолчала.
Я услышал, как она резко втянула воздух — и снова заплакала. Уже тише. Совсем беззащитно.
— Врёшь ты всё, — прошептала она сквозь слёзы. — Если бы любил — позвал бы.
И вот это добило меня окончательно.
Я стоял в чужой прихожей, в тёмном подмосковном лесу, слушал, как плачет в трубку через девять тысяч километров женщина, которую я, чёрт возьми, действительно любил, — и не мог сказать ей ни слова правды.
Опять.
Опять эта проклятая, гнилая, ненавистная секретность.
— Прости меня, — выдавил я. И почувствовал, что у самого щиплет глаза. — Марина. Прости меня.
— Не за что, — она всхлипнула. Долго молчала, шмыгая носом, собираясь. — Не за что, Игорь.
Голос у неё стал совсем другим. Тихим. Опустошённым.
— Ты мне жизнь спас, — сказала она. — Настоящую.
Она снова замолчала.
— Только знаешь, что самое обидное? — вдруг сказала она совсем тихо. — Я ведь так и не успела тебя узнать. Ты всё время был где-то не здесь. Всё время в своих тайнах, в своих мыслях. Я целовала тебя, спала с тобой, ревела из-за тебя — а кто ты такой, я так и не поняла. Ты ведь мне даже правды никогда не говорил. Ни разу.
Это было хуже любого крика.
— Езжай, — сказала она наконец. — Езжай, Игорёк. И... береги себя, пожалуйста. Хотя бы иногда. Хотя бы чуть-чуть.
— Марина...
— Не надо. — Она снова всхлипнула. — Не надо ничего говорить. Просто повесь трубку. Пожалуйста. Я сама не смогу.
Я стоял и молчал.
— Ну повесь же! — крикнула она сквозь слёзы.
Я медленно, деревянной рукой, опустил трубку на рычаг.
Короткие гудки.
Вот и всё.
Я так и остался стоять посреди тёмной прихожей, тупо глядя на чёрный эбонитовый аппарат.
В горле стоял ком. Я сглотнул — не прошло. Провёл ладонью по лицу — и с каким-то отстранённым удивлением обнаружил, что оно мокрое.
Плачу, значит.
Семидесятилетний мужик. Битый, ломаный, циничный, всё на свете просчитавший. Стою в чужом доме, в чужом лесу, реву как пацан — и ничего не могу с собой сделать.
Ну что ж, Пахомов. Взрослый, разумный, всё сделал правильно. Родителей успокоил. С Мариной расстался — чисто, по-честному, без вранья и без надежд. Разложил всё по полочкам, как учили в Чехове.
Хоть медаль на грудь вешай.
Только почему-то от этой правильности хотелось выть.Я опять отрезал и опять что то убил в себе.