Страница 10 из 44
Глава 4 Откровение
Я сидел на заднем сиденье новенькой, пахнущей дорогим одеколоном чёрной горкомовской «Волги», тупо разглядывал свои сбитые костяшки и в который раз пытался понять простую вещь: как вообще можно планировать свою жизнь в этой реальности?
Вывод выходил один, и довольно безрадостный. Планировать жизнь невозможно. Точнее, возможно — но только при наличии колоссальных, безумных денег, которых у меня сейчас на руках не водилось. А без них остаётся одно: вырасти, плюнуть на всё и уехать в какую-нибудь сибирскую глушь — жить наедине с природой, потихоньку сходить с ума от одиночества и на досуге писать мемуары. Шутка, конечно. Но если сравнить меня нынешнего с тем парнем, каким я был ровно год назад...
В моей первой, настоящей юности всё было до смешного просто. Обычная школа, ленивые блуждания с пацанами по дворам города, дискотеки, случайные девчонки, которых зажимаешь в тёмном подъезде, драки по самым дурацким поводам. А впереди — обычная армия, и до самого девяностого года вокруг стоят тишь, гладь да божья благодать советского застоя.
А в этой жизни я сам себе сказал: хватит. Так больше жить не буду.
И понеслось.
Сначала Лиля. Потом триумфальное знакомство с её дядей — майором Серёжей. Как поступил бы на моём месте нормальный подросток, когда этот цепной пёс из КГБ заявился к нам домой вместе с её отцом? Испугался бы, забился под плинтус и не отсвечивал. А что сделал я? Показал зубы. И в итоге получил первый капитал.
Но вместо того чтобы тихо сказать судьбе спасибо и затаиться, гордыня потребовала большего. Я сам навязал дяде Серёже свои услуги, засветил перед ним приёмчики из крав-маги, полез в валютную аферу, кинулся скупать доллары — и доигрался. Очнулся под плотным колпаком в подмосковном специнтернате Комитета.
Единственным реальным трофеем во всей этой шпионской эпопее оказалось поступление в медицинский без экзаменов.
Казалось бы — вот она, свобода. Привезли тебя в колхоз на картошку. Сиди тихо, сопи в две дырочки, пересыпай корнеплоды из ведра в мешок и не высовывайся.
Так нет же. Сначала глупый силовой конфликт со старшекурсниками. По лагерю тут же поползли шепотки: первокурсник Пахомов — парень непростой. Из-за этих шепотков перепуганная Оля посреди ночи и побежала за помощью не к преподавателям, мирно спавшим в тёплой кроватки причем пьяные в усмерть, а ко мне. Для неё я был уже не сопливый абитуриент, а тот, кто реально может что-то сделать. Сложила два и два — и прибежала.
И я снова полез в пекло. Снова драка, снова жёсткие рефлексы, снова чужая кровь на кулаках. А спасённая девчонка возьми да и окажись номенклатурной принцессой. Вылез, называется, один раз из болота — чтобы потом до конца дней разгребать последствия.
А ведь какие были тихие, красивые планы.
Всё решилось буквально за два дня.
Дядя Марины — рыкнул откуда-то с поднебесного партийного олимпа, и районная машина закрутилась с невиданной прытью. Мгновенно отыскались свидетели. Первым «вспомнил» лица избитый Слава, следом подтянулись деревенские, которым давно надоело жить под тремя местными отморозками. А может, их просто попросили вспомнить — не знаю и знать не хочу. Главное, что моё «не разглядел в темноте» больше никому не понадобилось.
Всю троицу увезли в следственный изолятор — по сто семнадцатой, покушение на изнасилование. Светило им по-взрослому. И, чтобы громкая история не оразилась на студентах, начальство решило тихо развести участников по углам. Славу, Марину и Олю отправляли обратно в Хабаровск с досрочным освобождением от трудового фронта. Под шумок освобождение выписали и мне.
И вот тут вышло забавно.
Славу с Олей усадили на вокзале в обычный рейсовый автобус. А меня вместе с Мариной — в чёрную «Волгу» её дяди, которую тот прислал за любимой племянницей с личным водителем.
Поначалу Марина села вперёд, рядом с шофёром. Я устроился сзади и от нечего делать разглядывал её затылок — тонкую шею, чуть склонённую набок, и тёмные волосы, небрежно стянутые в хвост простой аптечной резинкой. Красивая девочка, ничего не скажешь. Даже со спины.
Мы выехали из деревни, миновали разбитый просёлок и вырулили на ровную трассу. За окном потянулись бесконечные сопки, тронутые первой ржавчиной осени.
— Слушай, а для чего всё это вообще? — не выдержал я.
— Что — это? — Марина обернулась.
— Да вот это всё. — Я повёл рукой, обводя салон. — «Волга», водитель, отдельная поездка. Я бы и сам прекрасно на автобусе добрался, как Слава с Олей. К чему такие почести?
Она чуть улыбнулась.
— Машину дядя прислал за мной. А ты... — она на секунду замялась. — А про тебя я попросила. Сказала, что ты меня спас и что я не хочу, чтобы ты трясся в общем автобусе. Он не спорил.
Помолчав, она вдруг бросила водителю:
— Михалыч, останови на минутку.
«Волга» мягко притормозила на обочине.
— Дядя сказал — чтобы не останавливаться, — буркнул Михалыч.
Марина молча открыла дверцу, вышла, обошла машину — и села назад. Ко мне. Захлопнула дверь,.
— Так удобнее разговаривать, — сказала она спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете.
Машина снова тронулась.
А потом она сделала то, чего я уж точно не ждал. Молча взяла меня за руку. Не схватила — просто положила свою ладонь поверх моей и легонько сжала. Тёплую, мягкую. И не убрала.
— Ты мне очень помог, — тихо проговорила она, глядя прямо перед собой, на убегающую под капот дорогу.
Она помолчала, будто решаясь. А потом заговорила — медленно, глухо, словно доставала из себя что-то давно запертое.
— Я ведь такое уже проходила. Пять лет назад. Тоже дискотека, тоже вечер, тоже трое... — Её пальцы на моей ладони чуть сжались, неосознанно. — Только тогда меня никто не вытащил. И тех ублюдков так и не нашли.
Я молчал. Спрашивать тут было нечего, да и не нужно. Иногда человеку просто надо выговориться вслух — впервые за долгие годы.
— Я после того долго не спала, — продолжала она. — Боялась темноты. Боялась мужчин. Любого, кто шёл за мной по улице чуть быстрее обычного. Кошмары снились — каждую ночь. Мать таскала по врачам, те выписывали какую-то дрянь, от которой я ходила как сонная муха. Потом вроде отпустило. Затянулось. Я думала — всё, пережила, забыла.
Она горько усмехнулась.