Мясная Башня. Том 1

Глава десятая. Дом квестов

Костя проснулся от того, что было тепло.

Он полежал, не открывая глаз, и попробовал понять, что не так. Не капало и не тянуло сыростью в спину. Ничего не шевелилось рядом и никто не орал. Под ним лежало что-то мягкое, набитое сухой травой, и от этого чего-то шел запах пыли и старой ткани.

Костя открыл глаза и увидел потолок из широкого листа, уложенного в три слоя.

Первый раз за семь дней он спал под крышей. И спал, судя по свету, часов десять.

Костя сел, и тело отозвалось сразу всеми местами. Плечо, разодранное вешателем. Голень, погрызенная мокрицами. Спина, куда вошел чей-то обломок в костяной подстилке. Он посидел, привыкая, потом встал и вышел.

Деревня жила.

По настилам ходили, скрипело дерево. У очага посреди площадки стоял огромный мужик и мешал в котле палкой длиной с себя. Двое таскали воду. Где-то стучали топором. Кто-то ругался за стеной сарая.

Костя постоял и понял, что не может определить главного. Который час, куда идти, что делать. Семь дней у него всегда было понятно, что делать. Найти жетон. Убить тварь. Дотащить своих. А тут была деревня, и в ней ничего от него не требовалось, и это оказалось неудобно.

— Проспался? — сказал огромный мужик от котла.

— Проспался.

— Иди сюда. Ты вчера не ел.

Мужик был размером примерно с Бьорна, только вдвое шире и без бороды. Голова у него была голая и блестела. Он мешал в котле и не садился.

— Гуга, — сказал он. — Я тут кормлю.

— Костя.

— Знаю. Ты тот, который снаружи ночевал и Ползуна свалил. — Гуга налил в глиняную чашку и подал. — Ешь. Оно горячее.

В чашке была густая серая похлебка с чем-то белым и волокнистым. Костя понюхал.

— Что это?

— Вешатель, — сказал Гуга. — Ваш же. Который ты вчера принес. Скупщик мне сдал, я сварил.

Костя посмотрел в чашку.

— Их едят?

— Их едят, если долго варить, — сказал Гуга. — Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

— Еще?

— Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

— Ты почему не садишься? — спросил Костя.

— Не сажусь, — сказал Гуга.

— Почему?

— А сяду, встать надо будет. — Гуга пожал плечами, и это было как обвал. — Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

— Ходишь.

— Ковыляю, — сказал Курт. — Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

— Ты помнишь, что я в страховой работал, — сказал он.

— Помню.

— Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. — Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. — Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

— Что это?

— Это опыт, — сказал Курт. — Весь, что нам давали с четвертой главы. То есть с того дня, как мы отряд собрали. Я запоминаю все строки и вечером записываю.

— Зачем?

— Затем, что в цифрах видно правила. — Курт повел пальцем по столбцу. — Я вывел формулу. Она простая. Опыт делится на всех, кто бился, и зависит от разницы уровней. Твой уровень выше твари, получаешь крохи. Вровень, получаешь средне. Ниже, получаешь щедро. Плюс небольшая надбавка тому, кто добил. Все.

— И?

— И она работает. — Курт помолчал. — На всех, кроме тебя.

Костя ничего не сказал.

— Вот смотри. — Курт постучал пальцем по строке. — Ползун, восьмой уровень. Ты был седьмой, Нора седьмая. Один уровень, один бой, одна тварь. По формуле вам должно упасть одинаково, с поправкой на добивание, а добивание дает процентов десять сверху, я это на десятке случаев проверил.

— Дальше.

— Тебе упало семьдесят пять процентов. Ей пятьдесят пять. — Курт поднял на него глаза. — Разница двадцать. Добивание объясняет десять. Остальные десять не объясняет ничто.

Костя смотрел на мешковину и молчал.

— И это не один раз, — сказал Курт. — Это все время. Немного, процентов по пять, по восемь, по десять. Всегда в твою сторону. Всегда чуть больше, чем положено. Я сначала думал, что я ошибаюсь в подсчетах, и три вечера пересчитывал. Я не ошибаюсь, Костя.

Стало тихо. Гуга у котла стукнул чем-то железным.

— И что это значит? — спросил Костя.

— Это значит, что тебе докидывают, — сказал Курт.

Он свернул мешковину и убрал за пазуху.

— И вот что мне не нравится больше всего, — продолжил он. — Я одиннадцать лет работал в конторе, которая платила людям деньги. И я тебе так скажу: контора никому не платит лишнего просто потому, что ты хороший. Если тебе доплачивают, значит, ты им зачем-то нужен.

— Может, у меня класс такой.

— Класс не дает надбавку к опыту. Я проверял на Бьорне, у него класс редкий, а формула на нем сходится идеально. — Курт смотрел ему в лицо. — Костя. У тебя есть что-нибудь, чего у нас нет? Строка какая-нибудь. Способность. Что угодно.

Костя открыл рот и понял, что не сможет это объяснить.

Как это сказать. У меня в углу глаза шесть дней висела серая цифра, которую больше никто не видит, и она росла, когда я верил, что справлюсь, а потом обнулилась в ноль без всякой причины, и человек, вросший в камень, сказал мне, что у него была такая же и что за ним пришли, когда набралось сто.

Он попробовал сложить это в слова и понял, как это будет звучать. Как бред. Как то, что говорят люди перед тем, как их перестают слушать.

А еще он подумал, что если скажет, то Курт начнет считать и эту цифру тоже. И записывать. И вести. И тогда у Кости не останется ни одного места, куда никто не заглядывает.

— Нет, — сказал он. — Ничего нет.

Курт смотрел на него секунды три.