Страница 12 из 89
Глава четвертая. Третий день
Два дня они искали и не нашли ничего.
Костя научился считать время по тому, как густел туман. Утром он лежал низко, по колено, и в нем можно было идти. К вечеру поднимался до груди, и тогда шли вслепую, держась друг за друга, и всякий раз кто-нибудь пропадал. Не с криком. Просто был человек, а потом туман качнулся, и человека нет.
За два дня их стало меньше на девять.
Жетонов не нашли. Разрыли два кургана, вскрыли склеп у оврага, вычистили пещеру под корнями старого дуба и вынесли оттуда четырнадцать искр, ржавый шлем и полудохлого мужика, которого сожрали на обратном пути. Жетона не было нигде. Костя начал подозревать, что их прячут не там, где просто.
На третье утро он подошел к здоровяку.
Тот сидел у стены часовни, снаружи, и точил о камень широкий тесак. Не спеша, ровно, будто у него в запасе была вечность. Вблизи он был еще больше, чем казался. Плечи как дверной проем, ладони такие, что рукоять тесака в них терялась.
— Костя, — сказал Костя.
— Бьорн. — Здоровяк не поднял головы. Голос у него был низкий, спокойный, чуть с хрипотцой. — Знаю, кто ты. Ты тот, кто орет на людей, чтоб они не бежали.
— Помогает иногда.
— Иногда. — Бьорн провел камнем по лезвию. Вжик. — Тем, кто слушает.
Костя сел рядом на корточки. Помолчал. С такими людьми не надо было спешить.
— Я иду в старое кладбище за оврагом, — сказал он наконец. — Там склепы каменные, глубокие. Если жетоны где и лежат, то в таких местах. Один не пойду, там мясорубка будет. Пойдешь?
Бьорн поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, и что-то в них было такое, отчего Костя вдруг подумал: а мужик ли это вообще.
— Зачем тебе я?
— Затем, что ты здоровый и живой, — честно сказал Костя. — А тут это редкое сочетание. И затем, что ты один сидишь. Один тут долго не сидят.
Бьорн усмехнулся в бороду. Встал. Он вставал долго, как встает то, что весит много.
— Пошли, — сказал он. — Только уговор. Своих не бросаю. И ты не бросай.
— По рукам.
Ладонь у него была как лопата.
С ними пошел Дэн, куда без него. И увязался Курт, сам, без приглашения, что Косте не понравилось. Курт шел позади, налегке, и всю дорогу молчал, только глазами водил.
Кладбище за оврагом было большое. Старые камни торчали из земли вкривь и вкось, черные, поросшие серым лишайником. Между ними стояли склепы, приземистые, каменные, с провалившимися дверями. Туман тут стелился густо и почему-то тек не вниз, а вверх, тонкими нитями, будто из земли шел пар.
Костя остановился на краю и постоял. Внутри тянуло знакомым холодком.
— Тут плохо, — сказал он.
— Тут везде плохо, — заметил Курт.
— Тут плохо по-особому.
Он не мог объяснить, откуда знает. Чутье говорило, а он привык слушать. Оно говорило: пойдешь, потеряешь кого-то.
И тут они услышали ребенка.
Плач шел из склепа слева. Тонкий, захлебывающийся, тот самый, детский, который ни с чем не спутаешь. Так плачут, когда напуганы до икоты и уже давно.
Костя пошел раньше, чем подумал. Он всегда шел раньше, чем думал, на этот звук. Двадцать лет так.
— Стой, — сказал Бьорн.
— Там ребенок.
— Там нет ребенка. — Бьорн поймал его за плечо, и рука была как якорь, Костя даже не дернулся, куда там. — Слушай ушами, а не пузом. Он не дышит.
Костя замер. Прислушался.
Плач шел ровно. Совершенно ровно. Без вдохов, без пауз, чтобы набрать воздуха. Ребенок не может плакать без вдоха. Ни один живой не может.
Из провала склепа выползло то, что плакало.
Оно было размером с корову и на корову походило только весом. Голое, серо-розовое, безглазое, с длинными суставчатыми конечностями, вывернутыми назад, как у паука. Кожа висела складками. А спереди, на том месте, где полагалось быть морде, у него был раструб. Мясистая воронка, влажная, розовая изнутри, и оттуда шел детский плач. Ровный. Без вдоха.
(Плакальщица. Уровень 6.)
— Твою мать, — тихо сказал Дэн.
— Назад, пацан, — сказал Костя. — За камень. Быстро.
Плакальщица дернулась и пошла на них боком, перебирая суставчатыми ногами, неожиданно шустро для такой туши. Плач не прекращался. Он лез в уши, в голову, и Костя ловил себя на том, что ноги сами хотят идти на звук, и приходилось держать себя за шиворот.
Она достала Курта первой. Тот стоял слишком открыто, считая что-то в своем уме, и одна из ног взлетела и ударила его вбок, как хлыстом. Курт улетел на три метра, врезался в надгробие, захрипел.
Костя рванул наперерез, принял вторую ногу на подставленный тесак. Удар прошил руку до плеча, тесак скользнул, лезвие увязло в серой шкуре, и Костя увидел, как из пореза вместо крови течет что-то белое, густое, похожее на прокисшее молоко.
— Бьорн! — заорал он. — Слева, слева заходи!
И тут Бьорн перестал быть человеком.
Костя увидел это краем глаза, и потом еще долго не мог уложить в голове, как оно случилось. Здоровяк на бегу качнулся вперед, упал на четвереньки, и в этом падении его разорвало и собрало заново. Спина вспухла буграми, лопнула рубаха, по коже хлынула бурая шерсть. Кости захрустели, вытягиваясь и утолщаясь, лицо поехало вперед, вытянулось в морду, челюсть выломилась, и в ней встали зубы в палец длиной. За полтора шага человек по имени Бьорн стал медведем. Огромным, бурым, тяжелым, как грузовик.
Медведь врезался в Плакальщицу с разбегу.
Их снесло вместе, покатило по могилам, ломая камни. Медведь рвал ее когтями, сдирал складчатую кожу пластами, и белое молоко хлестало во все стороны. Плакальщица визжала. Плач сменился визгом, и это было хуже плача, потому что визжала она все тем же детским горлом.
Она достала медведя суставчатой ногой, распорола бок, и по бурой шерсти пошла настоящая красная кровь. Медведь ревел. Он подмял тварь под себя всей тушей, вцепился зубами в раструб, в эту розовую воронку, и рванул.
Хруст. Влажный, длинный треск рвущегося мяса.
Медведь выдрал раструб с корнем, вместе с куском передней части. Визг оборвался на середине. Плакальщица засучила ногами, выгнулась, из дыры на месте морды толчками полезло белое пополам с красным, и тварь обмякла.
(Убита: Плакальщица, ур. 6. Добивающий удар: Бьорн.) (Бьорн: опыт +50 % к уровню.) (Получено: 12 искр.)