Песня простака

Куплет последний

Худший исход иногда оказывается лучшим поворотом в жизни. Намеренно его никто не выберет. Но именно он способен вывести тебя к свету, пока другие варианты бессильны. Вам это покажется банальным. А для меня… Впрочем, я пойму это не сейчас.

Пол под моими ногами дрожит. Каждый шаг отдается в висках глухим ровным стуком. Сердце сбежало напрочь из груди, не желая возвращаться на место. Жар на коже все еще напоминает мне о ночи. Ее пальцы, так настойчиво и решительно хватающие мою руку. Ее тихий голос, который вернул мне мое имя. Стоило мне закрыть глаза, как я вновь в деталях вспоминал каждый миг, что случился между нами. Между нами! Столько лет… Столько лет я жил точно тень, оживая лишь в виде букв на пергаменте. И мне до сих пор так страшно поверить, что это был не сон. Она годами писала письма, делилась тайными мечтами и снами и все это время знала, что с той стороны письма — я… Каждый шут в той или иной мере безумец. Но я не мог и представить, что самый отчаянный, нелогичный, безрассудный выбор в моей жизни окажется взаимным.

Я брожу по замку точно в чужом сне. Утренний свет мягко заливает коридоры и залы, улыбка сама растекается по лицу. И, несмотря на хрупкую сладость внутри, мне хочется вернуть разуму покой и ясность. Пока всё валится из обмякших рук, пока ржавое кольцо для факела вызывает во мне радость — я не Лефу. А быть кем-то еще в этих стенах невозможно. Каким-то образом ноги приводят меня в библиотеку. Здесь, как всегда, тихо, мрачно, пахнет пергаментом и пылью. Высокие стеллажи выстраиваются точно лабиринты вдоль стен, я сворачиваю в самый дальний проход, туда, где царят тени, туда, где лежат забытые миром сказки и старые баллады. Надеюсь, здесь мои мысли обретут покой, остановятся и перестанут метаться точно чайки над морем. Беру первую попавшуюся книгу в руки, но текст расплывается. Закрываю глаза и пытаюсь дышать ровно…

Но вдруг — голоса. Точно издевка от самих стен замка, не иначе. Ведь один из голосов принадлежит Эле. Голоса движутся в мою сторону, камеристка устало рассказывает что-то об ужасных разноцветных тканях, которые подарил на днях маркиз де Монфор и которые придется складывать в дорожный сундук. Она смеется, а Элоиза отвечает рассеянно, невпопад.

Я замираю на месте. Не могу ни двинуться, ни произнести хоть слово вслух. Внутри поднимается буря от одного предчувствия, что Эла вот-вот окажется неподалеку. Сейчас. Вот-вот и… Она поворачивает к моему стеллажу. Замирает.

Мы смотрим друг на друга. Я вижу, как изменился ее взгляд, как на щеках расплылся румянец. Между нами шагов десять, не больше. Камеристка идет где-то позади, продолжая болтать о чем-то своем. Элоиза поворачивается к ней и ровным тоном говорит:

— Подожди меня здесь. На этих полках так много пыли, с твоим здоровьем лучше не подходить. Я сейчас найду нужный том и… вернусь к тебе.

Камеристка отходит в другую сторону от нас. Элоиза медленно делает шаг вперед, потом еще. Она не сводит с меня глаз. Я медленно ставлю книгу на место. Мои пальцы дрожат. Весь проход окутал запах флердоранжа. Она остановилась в нескольких шагах от меня. В полумраке я вижу как часто вздымается ее грудь от частого дыхания, как бегает взгляд. Она боится.

Я делаю вдох, воздух застревает в легких. Прямо сейчас мы здесь одни. Смущение преодолевает ее, Элоиза отворачивается к книжному шкафу и начинает растерянно перебирать корешки ветхих томов. Но я знаю: она повернула в этот проход из-за меня.

Медленно, тихо я делаю шаг. Еще один. Ближе. Эла не отступает.

Только сейчас я замечаю, какая же она миниатюрная рядом со мной. На голову ниже меня, с тонкой линией плеч. Она так гордо и уверенно ходит по коридорам, держа осанку, но сейчас, здесь, рядом со мной… Она не принцесса, просто девушка. Такая хрупкая, нежная, от которой невозможно отвести взгляд.

Я вижу, как дрожат ее ресницы, как сбивается дыхание. Элоиза растеряна, смущена. Что ж, понимаю. Потому что и я не знаю, что делать дальше. Медленно поднимаю руку, снимаю перчатку и осторожно, едва касаясь, провожу тыльной стороной ладони по ее шелковому рукаву. От плеча к локтю, кончиками пальцев. Она закрывает глаза. Чуть наклоняется в мою сторону. Я опускаю руку ниже, к ее запястью. Чувствую, как она дрожит. Наши пальцы переплетаются. Сперва робко, потом так крепко, что я чувствую жар ее ладони в своей. Она не хочет отпускать руку не меньше, чем я сам.

Из-за поворота доносится голос камеристки:

— Ваше Высочество, у вас всё в порядке? Вам не нужна помощь?

Эла вздрагивает, открывает глаза и отвечает чуть хрипло:

— Нет, я уже иду. Одну минуту.

Камеристка напоминает, что герцог просил о прогулке до полудня, и им пора. Элоиза смотрит на меня, затем на книжные полки, крепче сжимая мою руку. Она ищет оправдание своему присутствию здесь. А раз уж эти полки мне роднее, чем дом, я помогаю ей. Достаю балладу об огнедышащем драконе. Мне кажется, ей понравится. Главный герой теряет имя, и лишь мудрая прекрасная дева сможет его вернуть дракону. Эла берет книгу свободной рукой. А затем, я не могу в это поверить, подносит наши переплетенные пальцы к губам и быстро, украдкой, почти невесомо целует. Затем она разжимает ладонь, разворачивается и с безупречной осанкой выходит из стеллажей.

Сердцебиение гулом отдается в ушах. В глазах темнеет, словно я засыпаю. Слышу голос камеристки:

— Вам плохо? Госпожа, ваши щеки…

— Всё в порядке, пойдем. Здесь невыносимо душно.

Как же наивно я мечтал утихомирить свои мысли здесь, в библиотеке. Моя кисть горит до самых кончиков пальцев, голову окутывает сладкая дымка. Мне кажется, я совершенно потерян. Едва замечая путь, выхожу из библиотеки. Каждая частичка тела гудит, поет, ликует. Впервые за долгие годы я вижу свет, я слышу музыку и я чувствую, как воздух ласково наполняет меня.

Но как бы не хотелось, утаить осла в темноте не выйдет. Я вижу его, слышу. Мой страх… Сквозь ликование тонкой, навязчивой струйкой он просачивается из разума, пробивая насквозь наивное сердце. Элоиза дрожала, она боялась, что кто-то увидит, что кто-то узнает. И я на миг позволил себе забыть почему. Смотрю на ладонь, которая до сих пор хранит тепло ее губ. Сжимаю в кулак, словно так смогу сохранить его, но страх уже сделал свое дело.