Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 84

Глава 7

Интерлюдия. Сазоновы

В последнее время новости, что получала Мария Александровна Сазонова, были либо плохими, либо очень плохими, либо же вообще ужасными. Вот и сейчас — на столе перед ней лежали несколько папок с неоплаченными счетами, распечатка переписки с сотрудником Тайной Канцелярии, — который поступил на службу именно благодаря помощи Сазоновых и до сих пор сливал им различную информацию, но тут вдруг заболел агрессивной формой выборочной амнезии, — и письмо.

Письмо Мария Александровна, к слову, уже прочитала и чуть было не упала в обморок.

— Он послал нас… знаешь куда⁈ — крикнула она на мужа.

— И куда же?

— Я не смогу произнести это слово вслух! Ты… как ты вообще воспитывал нашего ребёнка⁈

Эдуард Богданович, что до сих пор пялился в горящий камин, резко обернулся:

— Какие ко мне претензии? — возмутился он. — Вообще-то воспитанием детей занималась ты!

— А ты⁈

— А я…

— А ты только и умел, что откупаться от детей деньгами! Репетиторы, учителя, тренеры! А где наставления⁈ Где мужская рука и пример для подражания⁈

— Я все жизнь работал на семью! А ты-то!

«А ты» — именно с этой фразы начиналась чуть ли не каждая фраза последовавшего далее диалога. И в процессе его Сазоновы сошлись на том, что вообще-то никто из них не виноват, потому что никто из них детей не воспитывал.

Они орали друг на друга минут десять, пока окончательно не выдохлись.

— Сам такой! — всё-таки решила оставить за собой последнее слово Мария Александровна, затем хотела уже было встать и выкинуть письмо в камин, но тут: — Погоди-ка… тут ещё одно письмо!

В том же самом конверте, в котором до неё дошло очень короткое, но содержательное послание Артура, лежал ещё один листочек рукописного текста. Развернув его, Мария Александровна принялась читать вслух:

— «Милые мои родители, Мария Александровна и Эдуард Богданович, пишу вам это письмо с надеждой о том, что вы откликнитесь. Я жив и здоров, пускай и положение моё очень тяжкое. Так вышло, что прямо сейчас я работаю разнорабочим на барже»… На барже?

— Читай дальше!

— «…вчерась была выволочка. Аня выволокло меня за волосы на палубу и отчесала за то, что я плохо вымыл перегонный куб. А вечером добавила ещё, приметив что я пытаюсь снять ошейник»… ЭДИК!!!

— Что⁈

— Твой сын в ошейнике работают марамойкой на барже! Твою же мать! Так, — Мария Александровна принялась читать дальше: — «Команда баржи насмехается надо мной. Постоянно гоняют в трюм за спиртом, а бородатый карлик в приступах гнева кидается в меня чем ни попадя. Еды нету практически никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба. Сплю на полу. Милые родители, сделайте милость, заберите меня отсюда домой. Нету никакой возможности оставаться тут дальше. Кланяюсь вам в ножки и молю, увезите меня отсюда, а то помру…»

Кое-где текст письма был в потёках от горьких слёз Артёма Сазонова, будто школьная тетрадь нерадивого ученика. И у Марии Александровны по этому поводу глаза тоже стали на мокром месте.

— Собирайся! — рявкнула она на мужа. — Собирайся немедленно!

— Что? Куда?

— Мы едем на войну!

Утро в «Марины» началось с необычайной тишины. Спустившись вниз по лестнице, я потянулся, зевнул, окинул зал хозяйским взглядом и тут вдруг…

— Опа! — вырвалось у меня. — Какие люди⁈

На барной полке, специально выделенной под коллекцию кукол, я увидел Принцессу и Оборванчика. Парочка сидела в обнимку настолько, насколько вообще могла по своей кукольной физиологии — Принцесса положила голову Оборванчику на плечо, а тот в свою очередь приобнимал её за талию своей тряпичной рукой.

Чуть поодаль, ревниво скрестив руки на груди, стоял Пиноккио.

— Ну здрасьте-здрасьте.

Я подошёл, бережно взял блудных кукол и осмотрел их на предмет повреждений. Которых, к слову, не было от слова «совсем». Не изменилось ровным счётом ничего, кроме того что лицо Принцессы стало чуточку грустнее. А вот Оборванчик застыл в гримасе какой-то невероятной злобы. Он выглядел гораздо злее, чем раньше, хотя казалось бы… куда ещё?

— Опять будешь барагозить? — сурово спросил я тряпичного гада.

Понятное дело, что он ничего не ответил. Всё ж кукла.

— Смотри у меня, — добавил я строгости ради. — Накажу. Но… честно говоря, рад тебя видеть. С возвращением, синьор Оборванец…

И тут я поймал себя на мысли, что реально рад. И следом же подумал о том, что всё здесь какое-то… моё. Родное какое-то. И куклы на полке, и картина Венецианки, и домовые на кухне, и лепрекон за баром, и даже водоворот…

— БР-РР-РУУ!!! — донеслось с улицы.

— Бягу-бягу, мой миленькай, — улыбнулся я и пошёл на кухню. — Бягу-бягу, мой маленькай…

Поздоровался с Женеврой и Петровичем, который по локоть закопался в креветки, и стал собирать пайку Андрюхе. Взял остатки вчерашних заготовок синьора Нкрума, которые в моём меню не используется примерно нигде, обрезь лосося и старые гриссини, паприка на которых чуть заветрилась и потемнела. Вынес всё это дело на улицу, присел на корточки над каналом и принялся кормить Ужас Глубин.

— Спасибо тебе, — сказал я, улыбаясь. Расчувствовался сегодня, вот как есть расчувствовался. — За всё. И за костюм, и за то, что с баржей помог. Ценю, Андрюх, очень ценю. Одного только понять никак не могу… кто ты такой на самом деле, чёрт тебя побери?

Андрей на секунду замер, выпучив на меня удивлённую воронку, проурчал вопросительное:

— Бр-ру? — а затем заглотил остатки своего угощения и исчез.

Загадки. Кругом одним загадки.

— Синьор Маринари!

Как только Ужас Глубин пропал, из-за поворота показалась гондола Бартоломео. Старый гондольер шустро-быстро добрался до зоны погрузки, сошёл на берег, пожал мне руку и следом же передал целую стопку бланков заказа. Каждому понтону что-то требовалось: заготовки, полуфабрикаты, соуса, посуда, кофе…

— Кажется, мне нужно добрать персонала.

Синьор Леонардо согласно контракту достраивал новые понтоны, и делал это с пугающей скоростью. «Марина», «Между Булок» и фабрика-кухня синьора Ламберта Ламберта работали на пределе и потихонечку переставали справляться. И надо было что-то срочно делать по этому поводу.

— Спасибо, Бартоломео, — кивнул я, пообещал, что подготовлю всё к обеду и вернулся обратно в зал.