Страница 29 из 49
Фатима замедлила движения. Не ответила сразу. Только потянулась за другой повязкой и сказала:
— В этих горах все знают, кто здесь находится. Всё, что приходит — приходит неслучайно.
— Но это же не его люди? — Алина не знала, кого имеет в виду, но вопрос сорвался сам, — Не те, кто… из его дома?
Фатима выдохнула так тяжело, будто несла на груди каменную плиту. Она замолчала. Замедлилась. Потом тихо, почти шёпотом произнесла:
— Не все, кто носит наш платок — наши.
Алина подняла голову.
— То есть… это мог быть чужой?
Фатима вскинула на неё взгляд, быстрый, проверяющий, будто пытающийся решить, сколько можно сказать чужой девочке в темной комнате.
Наконец женщина задумчиво выдала:
— Иногда чужой приходит туда, где ждут своего. А иногда… свой приходит туда, где ждут чужого.
Алина нахмурилась.
— Я ничего не понимаю.
Фатима положила ладонь ей на плечо.
— И хорошо. Берегите своё сердце, пока ещё позволяет возраст. Те, кто понимают слишком рано, то и стареют слишком быстро.
Эти слова были не ответом. Но и не отказом.
Алина вцепилась руками в плед, выпрямилась:
— Тогда скажи прямо. Почему кто-то хотел меня увести? Я для них кто? Пленница? Обуза? Почему это всё, из-за меня?
Фатима вздохнула. В глазах её мелькнуло что-то болезненное, давнее.
— Девочка, — сказала она мягко. — Ты оказалась в доме человека, чья дорога давно залита горечью. И когда такая дорога пересекается с чужой… у гор появляются свои законы.
— Это… из-за Кайсара? — Алина подняла голову.
Фатима отвела взгляд. И именно это молчание и стало ответом.
Пауза была долгой. Алина, сама не желая того, спросила уже шёпотом:
— Он… что-то сделал?
Фатима тихо рассмеялась. Хрипло, горько, безрадостно.
— Он? Нет, девочка. С ним сделали.
Алина замерла. Фатима посмотрела прямо на неё, пристально, впервые за весь разговор.
— У него умер брат.
Эти слова упали на пол, как камни.
Алина сглотнула.
— Я… я не знала… он… он ничего не говорил…
— Потому что мужчина не говорит о боли. Он несёт её в себе, пока гора не примет.
Алина опустила глаза.
— И… его брат… погиб?
Фатима качнула головой:
— Погиб, это одно слово. А вот, погиб не случайно… это уже другое.
Алина моргнула.
— Как… так?
Фатима медленно произнесла, будто боялась, что стены услышат больше, чем надо:
— Не своей смертью. И Кайсар идёт по тропе, что ведёт туда, где стоит правда. И когда мужчина идёт по такой тропе, лучше не становиться у него на пути.
Алина медленно выпрямлялась. Сердце билось громче, чем хотелось бы. И вдруг пазлы начали вставать на место.
Её вмешательство на свадьбе.
Его ярость.
Его слова: «ты встала между мной и моей целью».
Цель.
Месть.
— Он… мстит? — выдохнула она.
Фатима не ответила, но глаза сказали всё. Алина почувствовала, как в груди сворачивается что-то ледяное. И одновременно… горячее. Странное.
Страх.
И понимание.
И что-то ещё — опасное, живое — когда в темноте всплыл образ Кайсара, в этот раз не пугающий, а человеческий. Раненый.
Она прошептала:
— И я… оказалась между?
Фатима положила ей на голову ладонь, так, как кладут детям, чтобы несли правду, но не боялись её.
— Он сам ещё не знает. Но да… между.
Алина выдохнула. Впервые за всё время, без злости. Без страха. Больше с ощущением, что шагнула в тропу, о которой никто не предупреждал. Она сидела, не двигаясь, и вдруг поймала себя на странной мысли, что она больше не чувствовала себя просто пленницей.
Не свободной — нет.
Но и не вещью.
До этой минуты ей казалось, что всё происходящее, какая-то чужая игра, в которую её втянули силой. Мужские решения, старые счёты, горные законы, о которых она не просила. Она злилась. Сопротивлялась. Упрямилась, потому что иначе, просто сломается. А теперь внутри возникло другое ощущение. Тяжёлое. Непрошеное.
Если она действительно между — значит, она что-то значит.
Это пугало сильнее, чем цепи.
«Я не обязана платить за его боль», — упрямо подумала она. И тут же другая мысль, почти против воли: «Но я уже в ней».
Она вспомнила его взгляд в ту секунду, когда он встал между ней и тенью во дворе. Не ярость. Не холод. Чистое, инстинктивное решение — закрыть собой. Как будто вопрос даже не обсуждался.
Алина сжала пальцы в кулаки. Ей не хотелось быть причиной его войны. Но ещё меньше, быть пустым местом, которое передают из рук в руки. Если уж её втянули в эту тропу, она не пойдёт по ней с опущенной головой. Она подняла взгляд на Фатиму и тихо, почти себе, произнесла:
— Значит… он думает, что защищает. А я думаю, что не позволю решать за меня, кем мне быть во всей этой заварушке.
Фатима посмотрела на неё внимательно. Долго. И впервые за всё время в её взгляде мелькнуло не сочувствие, скорее уважение.
— Вот это, — сказала она негромко, — и есть самое опасное.
И затем, добавила уже почти нежно:
— Не бойся. Он не даст тебе упасть. Даже если не поймёт почему.
В камине тихо потрескивали дрова. А за стеной, где-то далеко, Кайсар говорил голосом, который не позволял никому перешагнуть его слово.