Страница 39 из 40
— Прошу прощения, Александр Иванович, — тихо, но очень твердо перебил его я, краем глаза заметив, как полковник удивленно приподнял бровь. — Могу я на пару слов перебить наш экзамен и поговорить напрямую с Ильей Игоревичем?
Кореец плавно замолчал, перевел свой нечитаемый взгляд на полковника, и Зорин едва заметно кивнул: — Валяй, Пахомов. Мы внимательно слушаем.
— Вы можете не выходить, Александр Иванович, вы тоже в теме, — сказал полковник,
Я почувствовал, как в эту самую секунду меня медленно, но неотвратимо накрывает ледяная, удушающая волна самого настоящего, первобытного страха.
У меня похолодели пальцы рук, а спина мгновенно стала мокрой.
Боже... Какой же я баран. Каким же круглым, самодовольным, напыщенным идиотом я был всё это время!
Я ведь мерил их своей меркой. Меркой коммерсанта из циничных, шкурных, вороватых девяностых и двухтысячных. Я был абсолютно уверен, что они — обычные «торгаши в погонах», которые почуяли запах гари, поняли, что Союз летит в пропасть, и теперь просто нагло воруют золото, валюту и ресурсы, чтобы набить свои карманы и обеспечить себе сытую старость за кордоном. Я считал их хитрыми частными мародерами.
И именно в этом я фундаментально просчитался.
Если бы Зорин был просто вороватым чинушей, решившим приватизировать провидца из будущего ради личного бездонного кармана, он бы держал меня под тремя замками на глухой конспиративной квартире. Он бы пылинки с меня сдувал, кормил с ложечки и прятал ото всех, чтобы, не дай бог, никто в Управлении даже краем уха не услышал о существовании Пахомова. Он монополизировал бы информацию, потому что в его мире «кто владеет информацией — владеет миром».
Но он привел Хвана. Он открыто делится мной с ведущим аналитиком по восточным рынкам. Хван задает вопросы, Хван оценивает мои макроэкономические расклады. Это значит только одно: секретности внутри их группы нет. Мой статус, мои прогнозы, мои аналитические выкладки — это не частная лавочка Зорина. Это часть огромного, системного, государственного проекта.
Я с трудом сглотнул вставший в горле ком и посмотрел полковнику прямо в глаза:
— Илья Игоревич... Значит, я ошибся. Всё то, что я наговорил вам на той квартире... Насчет торгашей, личных аэродромов в теплых странах и коммерческого передела... Это всё мимо.
Зорин сидел неподвижно, его лицо мгновенно потеряло остатки хмельного тепла, превратившись в застывшую маску.
— Вы не торгаши, — хрипло продолжил я, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Вы действительно пытаетесь спасти страну. Вы ищете золото на Енисейском прииске не для себя. Вы выстраиваете эти сложные валютные схемы в Токио не для личных счетов. Вы... вы, мать вашу, патриоты? Вы пытаетесь удержать этот колосс от падения? Или хотя бы подготовить амортизаторы, чтобы при обрушении нас не завалило обломками окончательно? Скажите мне честно, товарищ полковник. Я ведь должен знать, на кого я на самом деле работаю.
— Ты работаешь на Советский Союз, Пахомов, — спокойно, даже как-то буднично произнес он. — На свою Родину, сынок.
Я опустил взгляд на его руки.
И тут меня словно обухом по голове ударило. Твою мать... Где были мои глаза всё это время? Каким же слепым идиотом надо быть!
На левом запястье полковника Зорина тикали простенькие советские часы «Полет» в поцарапанном латунном корпусе. Манжеты его гражданской рубашки под серым пиджаком были слегка обтрепаны, а локти самого пиджака — засалены от долгой работы за канцелярским столом. Из-под брюк виднелись начищенные до зеркального блеска, но старые, со складками на сгибах ботинки — классические военные офицерские полуботинки, которые выдавали по вещевому довольствию.
Передо мной сидел не будущий олигарх. Передо мной сидел нищий фанатик угасающей Империи. Идейный солдат, который за свою тридцатилетнюю безупречную службу на благо Родины нажил только эти протертые локти на пиджаке да казенную квартиру в Хабаровске. И золото они мыли не для швейцарских банков, а для того, чтобы у дышащего на ладан Госплана был хоть какой-то валютный резерв.
— И что теперь? — хрипло спросил я. — Что со мной будет?
— А сейчас, сынок... — Зорин медленно поднялся, поправил лацканы своего старого пиджака. — Ты пойдешь к родителям и скажешь им, что тебя переводят в специализированный спортивный интернат в городе Чехове, под Москвой. Все необходимые документы я подготовлю лично. Завтра же.
— Я не хочу в интернат, — тихо, но твердо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного отчаяния.
— А тебя никто не спрашивает, Пахомов, — полковник посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах промелькнула брезгливость профессионального чекиста к мелкому спекулянту. — Выбор у тебя небогатый: либо спецшкола под нашим плотным присмотром, либо тюрьма по $88$-й статье за валютные махинации с «видиками». Поедешь на малолетку ломать здоровье, а оттуда — во взрослый лагерь. Выбирай.
Я молчал. В голове творился настоящий хаос. Мой идеальный, выверенный до мелочей план эмиграции только что полетел псу под хвост. Прощай, стоматологический институт. Прощай, тихая учеба в Хабаровске. Прощай, Ленка со своими хрустальными замками семейного счастья... Всё сгорело в один миг.
— Твоя жадность тебя и сгубила, Игорь, — жестко добавил Зорин, подходя к двери. — Но чтобы ты не считал нас грабителями и знал, что слово офицера я держу... Твой брокерский счет в Токио открыт и успешно работает. Можешь делать со своей долей всё, что твоей душеньке угодно.
Полковник взялся за ручку двери, собираясь выйти вместе с Хваном.
— Вы решаете прямо сейчас, Пахомов, — бросил он через плечо. — И да, советую максимально честно ответить Александру Ивановичу на все его вопросы. Ему работать с твоими прогнозами.
— Илья Игоревич! — крикнул я ему в спину, лихорадочно пытаясь удержать ускользающую реальность. — Мои условия!
Зорин остановился, медленно повернув голову.
— Я согласен на интернат. Но с одним условием: каждые полгода я должен получать телексную или телетайпную распечатку состояния моего брокерского счета. В запечатанном конверте, лично в руки. И возможность перевода активов в 1987 году...
Я хотел сказать «при падении рынка в октябре 1987 года», но вовремя прикусил язык. Мой взрослый разум вовремя забил набат: если я сейчас выдам им точную дату величайшего обрушения американской биржи, они меня точно отсюда живым не выпустят. Слишком много денег будет на кону, проще пустить пулю в затылок «провидцу».